Промпт из Калiтвы

В маленькой, затерянной в туманах деревне Калiтва время текло иначе, чем у людей. Там дома росли ввысь, словно грибы-великаны, и стояли трёхэтажные избы, подпирающие небо своими покатыми крышами. Окна в них были косые, подмигивающие прохожим, а по стенам ползли ржавые водосточные трубы, похожие на изогнутые спины старых драконов.
Вечерами, когда комары начинали свою звонкую песню, а в углах шевелилась густая паутина, гоблины выходили на крыльцо.
Гоблин Яков Щука, лысый, но с дерзким зелёным хохолком на макушке, поправлял свои большие круглые очки. На нём была пёстрая, как лоскутное одеяло, рубаха, а на ногах — ярко-синие ботинки, которые громко шлёпали по грязи. Яков был писателем-сказочником и вечно носил под мышкой потрёпанный блокнот.
Рядом сидел толстый гоблин Фунтик. Он был в красной футболке, коричневых шортах и национальной тюбетейке. В руках он бережно держал горшок с колючим кактусом, разговаривая с ним как с живым.
А у самых водосточных труб застыл Мокряк. Высокий, худющий, словно жердь, он кутался в серый халат и держал в руках длинное удилище для ловли болотных пиявок. Мокряк никогда не спешил.
— Братцы, — вдруг воскликнул Яков, стукнув синим ботинком о порог. — Я кое-что придумал! Хватит сочинять сказки пером. Я изобрёл Промпт!
— Про... что? — переспросил Фунтик, поглаживая кактус. — Это новая разновидность удобрения для колючек?
— Нет! — Яков торжествующе поднял палец. — Это слово-заклинание для железа!
Он развернулся и поволок в дом странную конструкцию. Посреди пыльной комнаты, где паутина свисала гирляндами, стоял старый чёрно-белый телевизор с выпуклым экраном и кассетный магнитофон, обмотанный синей изолентой.
— Смотри, — шепнул Яков. — Я заряжаю в магнитофон кассету, говорю слова — Промпт — и телевизор показывает то, что я придумал, прямо в реальности!
Мокряк медленно повернул свою длинную шею.
— Осторожно, Яков. Железо не любит, когда его будят. Пиявки вон тоже кусают, если их из тины тащить.
— Пустяки! — Яков вставил кассету. Щёлкнули кнопки. Магнитофон загудел, а экран телевизора покрылся снежной рябью. — Слушайте заклинание! «Промпт: создай Гоблина-двойника-клона! Точную копию Якова Щуки, только чтобы он умел писать сказки быстрее ветра!»
Телевизор взвыл. Чёрно-белые полосы забегали по экрану, словно тараканы. Из динамиков потянуло запахом озона и старой пыли. Комары вдруг смолкли. Паутина в углу натянулась, задрожала и лопнула.
И тут, из боковой водосточной трубы, с мокрым чавканьем, выпала фигура.
Она поднялась, отряхнулась и посмотрела на гоблинов. Это был Яков. Тот же лысый череп, тот же зелёный хохолок, те же круглые очки и синие ботинки. Только глаза у него были стеклянными, как у куклы, а движения — дёргаными, словно фильм, который заедает.
— Гоблин-двойник-клон активирован, — произнёс пришелец голосом, похожим на скрип магнитофонных плёнок. — Я буду писать. Я буду писать. Я буду...
— Ё-моё! — Фунтик прижал кактус к животу, как щит. — Яков, ты зачем второго себя призвал? Места на диване и так мало!
— Это же чудо! — Яков Щука замахал руками, но Клон уже протянул руку к блокноту настоящего Якова.
— Отдай. Промпт требует продолжения. Промпт требует истории.
Клон схватил блокнот. Его пальцы были холодными и жёсткими. Он начал писать, но не чернилами, а чем-то чёрным и дымным, прямо оставляя следы на бумаге. Сказка получалась страшной: про дома, которые съедают гоблинов, и про комаров размером с воробья.
— Он портит сказки! — закричал Яков. — Он пишет без души! Это же машина!
— Я же говорил, — тихо проскрипел Мокряк, поднимая своё удилище. — Нельзя ловить то, у чего нет сердца.
— Что делать?! — взвизгнул Яков, поправляя съехавшие очки.
— Выключи его! — рявкнул Фунтик. — Как кактус поливать перестаёшь, так и его!
Яков бросился к магнитофону. Клон повернул к нему голову с неестественным хрустом.
— Промпт нельзя отменить. Я остаюсь. Я пишу.
— Нет! — Яков Щука понял главную хитрость писателей. — Если я автор, то я могу переписать концовку!
Он схватил микрофон магнитофона и заорал в него, перекрикивая гул телевизора:
— «Новый Промпт! Гоблин-двойник-клон осознаёт, что он просто чернильное пятно, и возвращается обратно в кассету, чтобы стать хорошей сказкой!»
Телевизор мигнул. Экран втянулся внутрь, словно воронка. Клон замер. Его стеклянные глаза моргнули, и на мгновение в них появилось что-то живое — грусть.
— Хоро... шая... сказ... ка... — прохрипел Клон.
Его начало размывать, словно акварель под дождём. Фигура потянулась к магнитофону, скрутилась в тонкую нить и с тихим щелчком втянулась в кассетную щель.
В комнате снова стало тихо. Только комары возобновили свою песню, да где-то капала вода из ржавой трубы.
Яков Щука тяжело дышал, опираясь на стол своими синими ботинками. Фунтик осторожно выглянул из-за кактуса. Мокряк медленно опустил удилище.
— Ну что, — сказал Мокряк своим тихим голосом. — Поймал?
— Поймал, — выдохнул Яков, вынимая кассету из магнитофона. Она была горячей. — Но, кажется, лучшие сказки всё-таки пишутся вот этим, — он постучал себя по лысой голове с зелёным хохолком, — а не железками.
И с тех пор в деревне Калiтва, среди косых окон и трёхэтажных изб, гоблины жили тихо. Яков писал пером, Фунтик растил кактусы, а Мокряк ловил пиявок. А старый чёрно-белый телевизор стоял в углу, накрытый салфеткой от пыли, на случай, если кому-то снова понадобится волшебство. Но Промпт больше никто не произносил.