Черное и белое в жизни и творчестве поэта Иосифа Б

Эссе
Часть 1. Черное.

Эпиграф.
То ли вправду звенит тишина,
Как на Стиксе уключина.
То ли песня навзрыд сложена
И посмертно заучена.
                (И. Бродской 1964).

Поэт Иосиф Бродский, лауреат Нобелевской премии в области литературы 1987 года. Вручение Нобелевской премии сопровождалось словами «За всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли». Откуда в нем было столько несгибаемой воли? Где черпал этот поэт-самородок силы? Откуда ему явилось такое обилие ясных мыслей? Почему его не сломили ни тюремные камеры, ни «укрутки» в психушке? Почему так случилось? Что это было? Как могло получиться, что человек с незаконченным средним образованием затем столько лет работал на профессорских должностях в лучших американских и британских университетах? Вопросы. Много вопросов. И почти все без ответов.
Иосиф Александрович Бродский родился в Ленинграде за год до войны 24 мая 1940 года в еврейской семье: мама Мария Моисеевна Вольперт работала бухгалтером, отец Александр Иванович Бродский, морской офицер в звании капитана III ранга, во время войны был военным корреспондентом на фронте. В первый год войны после блокадной зимы мать вывезла Иосифа в эвакуацию в г. Череповец, где они вдвоем проживали до 1944 года, а потом возвратились в Ленинград. Отец Бродского вернулся в семью только в 1948 году, работал в Ленинграде начальником фотолаборатории Центрального Военно-морского музея. Частые посещения Иосифом этого музея привили ему любовь к морю. О детстве Иосифа Бродского известно мало: например, из-за проблем с успеваемостью Иосиф Бродский поменял 4 школы, а в шестом классе его оставили на второй год. В 14 лет Иосиф поступал в морское училище, а в 15 лет – в школу подводников, но в обоих случаях его не приняли. С рождения Иосиф картавил, а его заикание присоединилось позже. В 1955 году, будучи учеником 8 класса, Бродский встал из-за парты и демонстративно ушел из школы. Свой уход из школы в компании с другом Бродский отразил в стихах:

Олег Поддубный. У него отец
был тренером по фехтованию.
Я помню его руки и лицо.
Мы бросили с ним школу, и тогда
он поступил на курсы поваров,
а я фрезеровал на «Арсенале».
Он пек блины в Таврическом саду.
Мы развлекались переноской дров
и продавали елки на вокзале
под Новый год.
Потом он, на беду,
в компании с какой-то шантрапой
взял магазин и получил три года.
Много лет его не вижу. Сам
сидел в тюрьме, но там его не встретил.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз. Успев переодеться...
он возбуждает интерес
как остальные персонажи детства.

Отработав 9 месяцев на заводе «Арсенал», Бродский устроился санитаром в морг, рассчитывая стать врачом, но передумал и стал работать в котельной кочегаром, затем фотографом, а с 1957 по 1961 год участвовал в геологических экспедициях в Восточной Сибири, на Севере Якутии, на Белом море. В свободное время Иосиф Бродский активно занимался самообразованием, посещал школу рабочей молодежи, но аттестат не получил. В 18 лет Бродский написал свои первые стихи. С 19 лет Бродский выступает в Ленинграде на поэтических турнирах в ДК имени Горького. Вот как отзывался о выступлении Бродского поэт Николай Рубцов: «…Поэт с декадентским душком, Бродский, взявшись за ножку микрофона обеими руками и поднеся микрофон вплотную к самому рту, он громко и картаво, покачивая головой в такт ритму стихов, читал: “У каждого свой хрлам! У каждого грлоб!” Шуму было! Одни кричат: “При чем тут поэзия? – Долой его! Другие вопят: Бродский, ещё!”»
На одном из поэтических турниров Бродский прочитал свое написанное в 18 лет стихотворение «Еврейское кладбище около Ленинграда».
 
Еврейское кладбище около Ленинграда.
Кривой забор из гнилой фанеры.
За кривым забором лежат рядом
юристы, торговцы, музыканты, революционеры.
Для себя пели.
Для себя копили.
Для других умирали…
Может, видели больше.
А, возможно, верили слепо.
Но учили детей, чтобы были терпимы
и стали упорны.
И не сеяли хлеба.
Никогда не сеяли хлеба.
Просто сами ложились
в холодную землю, как зерна.
И навек засыпали.
1958г.

С этого момента Бродский находится под присмотром КГБ. В 1959 году Бродский знакомится с поэтом Булатом Окуджавой и писателем Сергеем Довлатовым. В 1961 году поэт Евгений Рейн представил И. Бродского Анне Ахматовой, ставшей учителем Бродского. В своих мемуарах Бродский упоминает себя в числе «Ахматовских сирот». Летом 1961 года в Эвенкийском поселке у Бродского произошёл нервный срыв, и он вернулся в Ленинград. В возрасте 23 лет Бродского дважды арестовали правоохранительные органы: первый раз за пять стихов в самиздатском журнале «Синтаксис», а второй – по доносу знакомого в КГБ. Принято считать, что если бы на дворе был не 1963, а 1937 год, в то Бродский навсегда бы сгинул в лагерях. В ноябре 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» вышла статья «Окололитературный трутень», в ней авторы обвиняли и клеймили Бродского в антисоветских взглядах. В декабре 1963 года Бродского положили на обследование в психиатрическую больницу им. Кащенко, а через 3 дня выписали с диагнозом «шизоидная психопатия». 8 января 1964 года газета «Вечерний Ленинград» опубликовала подборку писем читателей с требованиями наказать тунеядца Бродского. В ответ на эту статью Бродский отправил в газету свой ответ и отзыв. 13 февраля 1964 года Бродского арестовали в третий раз, и над И. Бродским в Ленинграде начался суд. До этого в 1962 году Бродского поставили на учет в психоневрологическом диспансере с диагнозом «психопатия» (расстройство личности). В этом же году медкомиссия вынесла решение, что И. Бродский негоден к военной службе в мирное время в связи с неврозом и заболеванием сердца. 14 февраля 1964 года во время суда у Бродского в камере случился острый сердечный приступ. На первом судебном слушании против Бродского выдвинули обвинения в тунеядстве. К этому времени, к 1964 году, И. Бродский был в Ленинграде уже известным поэтом, многие отрывки его стихов расходились как цитаты…
На свете можно все разбить,
Возможно все создать,
На свете можно все купить
И столько же продать.
Но как бы долго ни корпел,
Но сколько б ни копил,
Смотри, как мало ты успел,
Как мало ты купил…
1961 г.
Памяти Е.А. Баратынского
Поэты пушкинской поры
Ребята светские страдальцы
Пока старательны пиры,
Романы русские стандартны.
Летят, как лист календаря
И как стаканы недопиты,
Как жизни после декабря
Так одинаково разбиты…
1961 г.
Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому ещё ты нужен
К кому теперь в друзья ты попадешь.
Воротишься, купи себе на ужин
Каково-нибудь сладкого вина
Смотри в окно и думай понемногу
Во всем одна твоя вина.
И хорошо. Спасибо. Слава Богу…
1961 г.
… Стихи мои как бедная листва.
К какой зиме торопятся слова?
Но как листву – испуганно лови
Мои слова из прожитой любви…
1961 г.
Но по зиме и по земле холодной
пустым, самоуверенным, свободным
куда как легче, как невозмутимей
искать следы любви невозвратимой.
1961 г.
Волнение чернеющей листвы,
волнение души и невское волненье,
и запах загнивающей травы,
и облаков белесое гоненье,
и странная вечерняя тоска,
живущая и замкнуто и немо,
и ровное дыхание стиха,
нежданно посетившее поэму…
1961г.
Все холоднее в комнате моей,
все реже слышно хлопанье дверей
в квартире, засыпающей к обеду,
все чаще письма сыплются соседу,
а у меня – сквозь приступы тоски –
все реже телефонные звонки.
1961г.
Ты вдруг себя почувствуешь героем,
от страха и от радости присвистни,
как будто домик в хаосе построил
по всем законам статики и жизни.
1961г.
Да, каждому дано не по уму.
Да, скоро ты и в этом разберешься…
1961г.
Одни лишь вороны северу верны
и в парках, на бульварах городских
теперь мы замечаем только их,
и снова отражается в глазах
их каркающий крестик в небесах…
1961г.
…Все тени за окном учетверя,
Качалось отраженье фонаря
у пьяницы как раз над головой…
На перекрестке пьяница икал,
фонарь качался, тень его искал…
1962г.
Я вижу свою душу в зеркала,
душа моя неслыханно мала,
не более бумажного листа, -
душа моя неслыханно чиста.
1962г.
Из поэмы «Гость»:
…Вот вам приятель – Гость
Вот вам приятель – ложь.
Все та же пара рук. Все та же пара глаз.
Не завсегдатай – Гость, но так на вас похож,
И только имя у него – Отказ.
1961г. Баллада.
Жил-был король, жил-был король,
он храбрый был, как лев,
жил-был король, жил-был король,
король без королев.
Он кроме хлеба ничего
не ел, не пил вина.
Одна отрада у него
была - война, война.
И день и ночь в седле, в седле,
и день и ночь с мечом
он мчался, мчался по земле,
и кровь лилась ручьем
за ним, за ним, а впереди
рассветный ореол,
и на закованной груди
во мгле мерцал орел.
Летели дни, неслись года -
он не смыкал очей,
а что гнало его туда,
где вечный лязг мечей?
О, что гнало его в поход,
вперед, как лошадь плеть,
о, что гнало его вперед
искать огонь и смерть,
и сеять гибель каждый раз,
топтать чужой посев!
То было что-то выше нас,
то было выше всех.
Ответ, ответ, найди ответ,
тотчас его забудь…
1961 г.

Откуда взять, откуда взять.
Куда потом сложить?
Рукою в глаз, коленом в зад,
И так всю жизнь прожить…
1961 г.
Ни тоски, ни любви, ни печали,
Ни тревоги, ни боли в груди,
будто целая жизнь за плечами
и всего полчаса впереди.
1962г.
По сельской дороге в холодной пыли,
под черными соснами в комьях земли,
два всадника скачут над бледной рекой,
два всадника скачут: тоска и покой.
1962г.
Затем чтоб пустым разговорцем
развеять тоску и беду.
я странную жизнь стихотворца
прекрасно на свете веду.
Затем чтоб за криком прощальным
лицо возникало в окне,
чтоб думать с улыбкой печальной,
что выпадет, может быть, мне…
1962г.
Как легко нам дышать,
оттого, что подобно растенью,
в чьей-то жизни чужой
мы становимся светом и тенью.
1962г.

2 марта 1962 года Бродский познакомился с Мариной Басмановой. Они не состояли в браке. В 1967 году у них родился внебрачный сын Бродского – Андрей Басманов. В это время знакомые Бродского писали, что он «стихами зарабатывал около 170 рублей за год (не за месяц), он жил у родителей, которые кормили его. Иосиф был беден, как церковная крыса». Во время суда над Бродским, в ходе первого судебного слушанья суд постановил –направить Бродского на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу. В психушке И. Бродский провел три недели, из них для устрашения, три дня в буйном отделении. Этот период Бродский считал самым тяжелым в своей жизни. Из воспоминаний Бродского, к нему часто применяли «укрутки»: “Когда глубокой ночью будили, затем погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с горячей батареей. От жара батареи простыня высыхала и врезалась в тело”. Эти события отразились в стихах Бродского «Новый год на канатчиковой даче».

Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
«Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва — возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою».
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь — инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом ужас тел от больниц,
1964г.
Решение суда И. Бродский ожидал в известной тюрьме «Кресты» (название петербургской одиночной тюрьмы).

В одиночке желание спать
В одиночке желание спать
исступленье смиряет кругами,
потому что нельзя исчерпать
даже это пространство шагами…

Перед прогулкой по камере
Сквозь намордник пройдя, как игла,
и по нарам разлившись, как яд,
холод вытеснит ночь из угла,
чтобы мог соскочить я в квадрат…

Сжимающий пайку изгнанья
Сжимающий пайку изгнанья
в обнимку с гремучим замком,
прибыв на места умиранья,
опять шевелю языком…
1964г.
Подробности судебного процесса узнал весь мир благодаря московской журналистке Фриде Вигдоровой, которая присутствовала в зале суда и записала весь ход судебных заседаний. Она отправила на Запад все свои записи, они сразу попали в прессу и стали сенсацией. И Бродскому был вынесен приговор: высылка из Ленинграда на 5 лет с обязательным привлечением к труду. Друзья Бродского начали хлопотать о его досрочном освобождении. Письмо в защиту Бродского подписали: Д.Д. Шостакович, С.Я. Маршак, К.И. Чуковский, К.Г. Паустовский, А.Т. Твардовский, Ю.П. Герман. За Бродского вступился французский писатель, друг Советского Союза Жан–Поль Сартр. Именно его роль оказалась наиболее ценной для И. Бродского. Свою ссылку Бродский отбывал в Архангельской области, в деревне Норинская в совхозе Даниловский. В ссылку Бродского отправили в «столыпинском» вагоне до Архангельска, а во время пересылки его содержали в тюрьме Вологды. В совхозе Бродский работал сначала бондарем, затем кровельщиком, а последние полгода – фотографом в доме быта. Хлопоты друзей помогли Бродскому: из назначенных пяти лет он находился в ссылке только полтора года. В сентябре 1965 года И. Бродский официально освободился и вернулся в Ленинград. Впервые в советской печати напечатали стихотворение Бродского в 1962 году. Оно называлось «Баллада о маленьком буксире», его напечатал детский журнал «Костер». Между тем, стихи Иосифа Бродского широко расходились в самиздате. Будучи малоизвестным в СССР, Бродский был популярен среди зарубежных литераторов и зарубежных журналистов. В конце 1965 года Бродский сдал в Ленинградский отдел издательства «Советский писатель» рукопись своих стихов (1962-1965). Рукопись находилась в издательстве 1 год, после чего издательство автору рукопись вернуло. В 1968 году на имя Иосифа Бродского пришло приглашение принять участие в международном поэтическом фестивале. Из Советского Союза организаторы фестиваля получили ответ: «Такого поэта в СССР не существует». Между тем, в эти годы И. Бродский много трудился и как поэт, и как переводчик с русского языка на английский. В 1967 году в Англии вышел на английском языке сборник стихов Бродского. В 1970 году в Нью Йорке вышла книга И. Бродского «Остановка в пустыне». В СССР, в апрельском номере детского журнала «Веселые картинки» за 1970 год было опубликовано стихотворение Бродского «Поющие рыбки». Неожиданно, в 1971 году И. Бродского избрали членом Баварской академии изящных искусств.
Наступила зима. Песнопевец,
не сошедший с ума, не умолкший,
видит след на тропинке волчий
и, как дятел-краснодеревец,
забирается на сосну,
чтоб расширить свой кругозор,
разглядев получше узор,
оттеняющий белизну…
1964г.
Клен выпускает первый клейкий лист.
В соборе слышен пилорамы свист.
И кашляют грачи в пустынном парке.
Скамейки мокнут. И во все глаза
из-за ограды смотрит вдаль коза,
где зелень распустилась на фольварке…
1964г.

Колыбельная
Зимний вечер лампу жжет,
день от ночи стережет.
Белый лист и желтый свет
отмывают мозг от бед.
Опуская пальцы рук,
словно в таз, в бесшумный круг,
отбеляя пальцы впрок
для десятка темных строк.
1964г.
…Запрягай коня да вези меня.
Там не терем стоит, а сосновый скит.
И цветет вокруг монастырский луг.
Ни амбаров, ни изб, ни гумен.
Не раздумал пока, запрягай гнедка.
Всем хорош монастырь, да с лица — пустырь
и отец игумен, как есть, безумен.
1964г.
День рождения

Ночь. Камера. Волчок
***рит прямо мне в зрачок...
Помешивает чай дежурный.
А сам себе кажусь я урной,
Куда судьба сгребает мусор,
Куда плюётся каждый мусор.

Колючей проволоки лира
Маячит позади сортира...
Болото всасывает склон.
А часовой на фоне неба
Вполне напоминает Феба.
Куда забрёл ты, Аполлон?..

…Без злых гримас, без помышленья злого,
из всех щедрот Большого Каталога
смерть выбирает не красоты слога,
а неизменно самого певца.
Ей не нужны поля и перелески,
моря во всем великолепном блеске;
она щедра, на небольшом отрезке
себе позволив накоплять сердца.
1965г.

В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.
В деревне он — в избытке. В чугуне
он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.
1965г.

…Пылают свечи. Мышь скребет под шкафом.
«Герр доктор, полночь». «Яволь, шлафен, шлафен».
Две черных пасти произносят: «мяу».
Неслышно с кухни входит идиш фрау.
В руках ее шипит омлет со шпеком….
1965г.
Бог смотрит вниз. А люди смотрят вверх.
Однако интерес у всех различен.
Бог органичен. Да. А человек?
А человек, должно быть, ограничен…
1965г.
Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее - после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много…
1966г.
Речь о пролитом молоке
Я пришел к Рождеству с пустым карманом.
Издатель тянет с моим романом.
Календарь Москвы заражен Кораном.
Не могу я встать и поехать в гости
ни к приятелю, у которого плачут детки,
ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
Всюду необходимы деньги.
Я сижу на стуле, трясусь от злости…
В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
Ярким блеском горят кастрюли.
Я прикладываюсь к микстуре.
Нерв разошелся, как черт в сосуде.
Ощущаю легкий пожар в затылке.
Вспоминаю выпитые бутылки,
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
1967г.
Письмо Генералу Z.
Генерал! Я сражался всегда, везде,
как бы ни были шансы малы и шатки.
Я не нуждался в другой звезде,
кроме той, что у вас на шапке.
Но теперь я как в сказке о том гвозде:
вбитом в стену, лишенном шляпки…
Для переживших великий блеф
жизнь оставляет клочок бумаги.
1968г.

В 1968 году И. Бродский закончил работу над поэмой «Горбунов и Горчаков». Поэма датирована 1965-1968гг. Сам автор говорил, что в ней «описана страстная неделя в сумасшедшем доме. Диалоги – почти натуральные». Некоторые исследователи назвали это произведение романом в стихах. Принято считать, что больной Горбунов – это писатель Рид Грачев.  В поэме «Сумасшедший дом» – это своеобразная колба, в которой остановилось время. В пьесе Бродского «Мрамор», написанной в эмиграции, роль колбы играет тюрьма. Смысл жизни для Горбунова – это сон. Спать и видеть сны – значит убежать от мрака окружающей реальности. Единственным развлечением пациентов в психушке было смотреть на звезды.
…Вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
1970г.
Зачем так много черного на белом
Гортань исходит грифелем и мелом…
1970г.
Я сижу у окна, за окном осина.
Я любил немногих, однако – сильно.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порой, порой отплюнусь.
1971г.
4 июня 1972 года, приняв вынужденное решение об отъезде, лишенный советского гражданства, Бродский навсегда покинул СССР.


Черное и белое в жизни и творчестве поэта Иосифа Бродского
Глава 2. Белое.
И. Бродского, прибывшего 4 июня 1972 года самолетом в Вену, встретил в аэропорту профессор Карл Пфоффер и предложил Бродскому поработать преподавателем в Мичиганском университете. В конце июня Бродский уже принял участие в международном фестивале поэзии в Лондоне. В июле 1972 года Бродский переехал в США и принял пост «приглашенного поэта» в Мичиганском университете. В разных университетах США и Великобритании на профессорских должностях Бродский проработал 24 года.

Всё то, что я писал в те времена,
сводилось неизбежно к многоточью.
Я падал, не расстегиваясь, на
постель свою. И ежели я ночью
отыскивал звезду на потолке,
она, согласно правилам сгоранья,
сбегала на подушку по щеке
быстрей, чем я загадывал желанье.
1972г. Мичиган.

Творчество Иосифа Бродского, как и сам поэт И. Бродский, есть совершенно неподражаемое явление в русскоязычной словесности. У всех великих поэтов были свои особые условия, в которых рождались ясные и проникновенные мысли. Становление поэта Бродского происходило в невероятно трагических условиях, в стране, которой больше нет.
В университетах Бродский преподавал историю русской литературы, русскую и мировую поэзию, теорию стиха. Он много раз выступал на международных литературных фестивалях и форумах, в библиотеках США, университетах Канады, Ирландии, Франции, Швеции, Италии.
Всё, что и мог потерять, утрачено
начисто. Но и достиг я начерно
всё, чего было достичь назначено.
Даже кукушки в ночи звучание
трогает мало — пусть жизнь оболгана
или оправдана им надолго, но
старение есть отрастанье органа
слуха, рассчитанного на молчание…
Точно Тезей из пещеры Миноса,
выйдя на воздух и шкуру вынеся,
не горизонт вижу я — знак минуса
к прожитой жизни. Острей, чем меч его,
лезвие это, и им отрезана
лучшая часть. Так вино от трезвого
прочь убирают, и соль — от пресного.
Хочется плакать. Но плакать нечего…
1972г.

С 1972 года Бродский активно занимается написанием эссе на английском языке и продолжит это занятие до конца жизни. В США вышли три книги с эссе Бродского на английском языке.
Набросок
Холуй трясется. Раб хохочет.
Палач свою секиру точит.
Тиран кромсает каплуна.
Сверкает зимняя луна.
Се вид Отечества, гравюра.
На лежаке — Солдат и Дура.
Старуха чешет мертвый бок.
Се вид Отечества, лубок.
Собака лает, ветер носит.
Борис у Глеба в морду просит.
Кружатся пары на балу.
В прихожей — куча на полу.
Луна сверкает, зренье муча.
Под ней, как мозг отдельный, — туча.
Пускай Художник, паразит,
другой пейзаж изобразит.
1972г.
Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны во лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази.

Нам приятней глупость, чем хитрость лисья.
Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
И, когда их срывает Борей до срока,
ничего не чувствуем, кроме шока.

Потому что тепло переходит в холод,
наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
Не рассудок наш, а глаза ослабли,
чтоб искать отличье орла от цапли…
1972г.

Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, — и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе…
1973г.

В 1973 году в журналах США и Англии печатают много стихов Бродского, переведенных с русского на английский язык. В этом же году в США вышла книга Бродского с переводами стихов.

Париж не изменился. Плас де Вож
по-прежнему, скажу тебе, квадратна.
Река не потекла еще обратно.
Бульвар Распай по-прежнему пригож.
Из нового - концерты за бесплатно
и башня, чтоб почувствовать - ты вошь.
Есть многие, с кем свидеться приятно,
но первым прокричавши "как живешь?"
1974г.

В Непале есть столица Катманду.
Случайное, являясь неизбежным,
приносит пользу всякому труду.
Ведя ту жизнь, которую веду,
я благодарен бывшим белоснежным
листам бумаги, свернутым в дуду.
1974г.

Город Лондон прекрасен, особенно в дождь. Ни жесть
для него не преграда, ни кепка или корона.
Лишь у тех, кто зонты производит, есть
в этом климате шансы захвата трона.
Серым днём, когда вашей спины настичь
даже тень не в силах и на исходе деньги,
в городе, где, как ни темней кирпич,
молоко будет вечно белеть на сырой ступеньке,
можно, глядя в газету, столкнуться со
статьей о прохожем, попавшим под колесо;
и только найдя абзац о том, как скорбит родня,
с облегченьем подумать: это не про меня…

Город Лондон прекрасен, в нём всюду идут часы.
Сердце может только отстать от Большого Бена.
Темза катится к морю, разбухшая, точно вена,
и буксиры в Челси дерут басы…
1974г.

Я сменил империю. Этот шаг
продиктован был тем, что несло горелым
с четырех сторон -- хоть живот крести…

Дуя в полую дудку, что твой факир,
я прошел сквозь строй янычар в зеленом,
чуя яйцами холод их злых секир,
как при входе в воду…

Я заснул. Когда я открыл глаза,
     север был там, где у пчелки жало…
1975г.

В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя,
вдоль всего побережья, поблескивая рябою
чешуей черепицы и дранки, уснувшими косяками
стоят в темноте дома, угодивши в сеть
континента, который открыли сельдь
и треска.

Я пишу из Империи, чьи края
опускаются в воду. Снявши пробу с
двух океанов и континентов, я
чувствую то же почти, что глобус…
 1975 г.

Включая пруд, все сильно заросло.
Кишат ужи и ящерицы. В кронах
клубятся птицы с яйцами и без.
Что губит все династии — число
наследников при недостатке в тронах.
1975г.

Вечерний Мехико-Сити.
Лень и слепая сила
в нем смешаны, как в сосуде.
И жизнь течет, как текила…

Веселый Мехико-Сити.
Жизнь течет, как текила.
Вы в харчевне сидите.
Официантка забыла
о вас и вашем омлете,
заболтавшись с брюнетом.
Впрочем, как все на свете.
По крайней мере, на этом.
1975г.

Классический балет есть замок красоты,
чьи нежные жильцы от прозы дней суровой
пиликающей ямой оркестровой
отделены. И задраны мосты.
В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад,
и, крылышкуя скорописью ляжек,
красавица, с которою не ляжешь,
одним прыжком выпархивает в сад.
Мы видим силы зла в коричневом трико,
и ангела добра в невыразимой пачке.
И в силах пробудить от элизийской спячки
овация Чайковского и Ко.
Классический балет! Искусство лучших дней!
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
и ежели был враг, то он был — маршал Ней.
В зрачках городовых желтели купола.
В каких рождались, в тех и умирали гнездах.
И если что-нибудь взлетало в воздух,
то был не мост, а Павлова была.
Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
Барышникова зреть. Талант его не стерся!
Усилие ноги и судорога торса
с вращением вкруг собственной оси
рождают тот полет, которого душа
как в девках заждалась, готовая озлиться…
1976 г.

И. Бродский постоянно курил при том, что боли в сердце его не отпускали. В 1976 году у Бродского случился инфаркт миокарда.

Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох.
Не подгоняй сих строк: забуксовав в отбросах,
эпоха на колесах нас не догонит, босых.
Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.
Зане не знаю я, в какую землю лягу.
Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу.
1977г.

В 1977 году Бродский получил американское гражданство.

Английские каменные деревни.
Бутылка собора в окне харчевни.
Коровы, разбредшиеся по полям.
Памятники королям…
1977г.

Я родился в большой стране,
в устье реки. Зимой
она всегда замерзала. Мне
не вернуться домой.
1978г.

В 1978 году Бродский был удостоен докторской степени в нескольких университетах.
Облокотясь на локоть,
я слушаю шорох лип.
Это хуже, чем грохот
и знаменитый всхлип.
Это хуже, чем детям
сделанное "бо-бо".
Потому что за этим
не следует ничего…
1978г.

В 1978 году Бродский перенес операцию на открытом сердце.

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
1980г.

В 1981 году Бродский стал лауреатом стипендии Мак-Артура.

Зима! Я люблю твою горечь клюквы
к чаю, блюдца с дольками мандарина,
твой миндаль с арахисом, граммов двести.
Ты раскрываешь цыплячьи клювы
именами «Ольга» или «Марина»,
произносимыми с нежностью только в детстве…

И дрова, грохотавшие в гулких дворах сырого
города, мерзнувшего у моря,
меня согревают еще сегодня.
1980г.

Я пил из этого фонтана
в ущелье Рима.
Теперь, не замочив кафтана,
канаю мимо.
Моя подружка Микелина
в порядке штрафа
мне предпочла кормить павлина
в именьи графа…

Забудем о дешевом графе!
Заломим брови!
Поддать мы в миг печали вправе
хоть с принцем крови…
1981г.

Свет разжимает ваш глаз, как раковину; ушную
раковину заполняет дребезг колоколов.
То бредут к водопою глотнуть речную
рябь стада куполов.
Из распахнутых ставней в ноздри вам бьёт цикорий,
крепкий кофе, скомканное тряпьё.
И макает в горло дракона златой Егорий,
как в чернила, копьё…
1982г.

Голубой саксонский лес
Снега битого фарфор.
Мир бесцветен, мир белес,
точно извести раствор.

Ты, в коричневом пальто,
я, исчадье распродаж.
Ты — никто, и я — никто.
Вместе мы — почти пейзаж…

На ночь снятое плато.
Трепыханье фитиля.
Ты — никто, и я — никто:
дыма мертвая петля…

В этом мире страшных форм
наше дело — сторона.
Мы для них — подножный корм,
многоточье, два зерна…

Мы с тобой никто, ничто.
Сумма лиц, мое с твоим,
очерк чей и через сто
тысяч лет неповторим.

ночью, мира на краю,
раскаляясь добела —
жизнь моя на жизнь твою
насмотреться не могла…
1983-1984гг.

Теперь, зная многое о моей
жизни — о городах, о тюрьмах,
о комнатах, где я сходил с ума,
но не сошел, о морях, в которых
я захлебывался, и о тех, кого
я так-таки не удержал в объятьях, —
теперь ты мог бы сказать, вздохнув:
«Судьба к нему оказалась щедрой»,
и присутствующие за столом
кивнут задумчиво в знак согласья.
1984г.

И я когда-то жил в городе, где на домах росли
статуи, где по улицам с криком «растли! растли!»
бегал местный философ, тряся бородкой,
и бесконечная набережная делала жизнь короткой.
Теперь там садится солнце, кариатид слепя.
Но тех, кто любили меня больше самих себя,
больше нету в живых. Утратив контакт с объектом
преследования, собаки принюхиваются к объедкам...
1985г.
Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперёд:
не всё уносимо ветром, не всё метла,
широко забирая по двору, подберёт…
1986г.
В 1986 году Бродский получил Премию национального круга книжных критиков.

В качку, увы, не устоять на палубе.
Бурю, увы, не срисовать с натуры.
В городах только дрозды и голуби
верят в идею архитектуры…
1987г.
Вечер липнет к лопаткам, грызя на ходу козинак,
сокращает красавиц до профилей в ихних камеях;
от великой любви остается лишь равенства знак
костенеть в перекладинах голых садовых скамеек…
Ничего на земле нет длиннее, чем жизнь после нас,
воскресавших со скоростью, набранной к ночи курьерским…
1987г.

В 1987 году вышла большая книга стихов Бродского «Урания». В 1987 году Бродский стал лауреатом Нобелевской премии в области литературы.
Финансовое благополучие Бродского давало ему возможность оказывать помощь многим людям. Друг Бродского Лев Лосев пишет: “Когда я просил у него, он принимался торопливо выписывать чек, даже не давая мне договорить”. Бродский любил писать отзывы на статьи и книги других литераторов до такой степени, что интерес к его отзывам начал ослабевать.

Под раскидистым вязом
Под раскидистым вязом, шепчущим «че-ше-ще»,
превращая эту кофейню в нигде, в вообще
место — как всякое дерево, будь то вяз
или ольха — ибо зелень переживает вас,
я, иначе — никто, всечеловек, один
из, подсохший мазок в одной из живых картин,
которые пишет время, макая кисть
за неимением лучшей палитры в жисть,
сижу, шелестя газетой, раздумывая, с какой
натуры всё это списано? чей покой,
безымянность, безадресность, форму небытия
мы повторяем в летних сумерках — вяз и я?
1988г.
Пчелы не улетели, всадник не ускакал. В кофейне
«Яникулум» новое кодло болтает на прежней фене.
Тая в стакане, лед позволяет дважды
вступить в ту же самую воду, не утоляя жажды.
Восемь лет пронеслось. Вспыхивали, затухали
войны, рушились семьи, в газетах мелькали хари,
падали аэропланы, и диктор вздыхал «о Боже».
Белье еще можно выстирать, но не разгладить кожи
1989г.
В 1989 году Бродского в СССР реабилитировали по уголовному делу.
Не важно, что было вокруг, и не важно
Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.
Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и все, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.
Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.
Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.
1990г.
В 1990 году у Бродского вышло 4 книги новых стихов: «Примечания папоротника», «Каппадокия», «В окрестностях Атлантиды», «Пейзаж с наводнением». В этом же году Бродский официально женился на Марии Соцциани, итальянской аристократке. А в 1993 году у них родилась дочь Анна.

Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины
— все стало набором игрушек из глины.
1991г.
В 1991 году Бродский занял в США пост консультанта Библиотеки Конгресса.
Родила Тебя в пустыне
Я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя…
У одних – игрушки, мячик,
дом высок.
У Тебя для игр ребячьих –
весь песок.
Привыкай, Сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б Ты ни был, жить отныне
в ней Тебе…
Привыкай, Сынок, к пустыне.
Под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой…
1992г.
В 1992 году Бродский опубликовал на английском языке восторженное эссе о Венеции «Набережная неисцелимых». В этом же году в России начало выходить 4-х томное собрание сочинений И. Бродского.
Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.
Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.
Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты — отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд…
1993г.
А так — меняются комнаты, кресла, стулья.
И всюду по стенам — то в рамке, то так — цветы.
И если бывает на свете пчела без улья
с лишней пыльцой на лапках, то это ты…
1994г.
На севере если и верят в Бога,
то как в коменданта того острога,
где всем нам вроде бока намяло,
но только и слышно, что дали мало.
1994г.
Ты стоишь в стакане передо мной, водичка,
и глядишь на меня сбежавшими из-под крана
глазами, в которых, блестя, двоится
прозрачная тебе под стать охрана.
1995г.
В 1995 году Бродского избрали почетным гражданином Санкт-Петербурга. От посещения России Бродский всегда отказывался наотрез.
Август
Маленькие города, где вам не скажут правду.
Да и зачем вам она, ведь всё равно — вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.
Сделав себе карьеру из перепутья, витязь
сам теперь светофор; плюс, впереди — река,
и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь,
и теми, кто вас не помнит, тоже невелика.
Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.
Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит
в форму вокзальной площади, со статуей и т. п.,
где взгляд, в котором читается «Будь ты проклят»,
прямо пропорционален отсутствующей толпе.
(Январь 1996 года.)
28 января 1996 года Бродский умер от острого инфаркта миокарда в своем доме, ему было 55 лет. С годами здоровье И. Бродского становилось все хуже и хуже: он перенес 4 инфаркта миокарда. После смерти прах И. Бродского, согласно его воле, был похоронен на кладбище острова Сан-Микеле в Венеции. Место захоронения Бродского в Венеции привлекает богатых русских посетителей. В 2011 году в Москве на Невинском бульваре установлен памятник Иосифу Бродскому.
По сей день не описаны и не изучены ни американский, ни русский архивы поэта, переданные на хранение в Российскую Национальную библиотеку в Санкт-Петербурге. Причина тому – запрет, наложенных на архив, хранящийся в РНБ самим Бродским.