Часть четвёртая. В поисках истины 3

1984

III Летом

1. Вступление
Одним жил я, и на что надеялся   это поездка в Волоколамск. Ни о чём другом я ни думать, ни слышать не хотел. И казалось, что я был близок к этому. Я даже переступил порог школы, встретился с директором Василием Васильевичем Польским. Но он дал понять, что в данный момент принять меня не может. В предварительном порядке договорились о том, что это может произойти 10 августа. Но когда накануне мы позвонили туда из Зеленогорска, оказалось, что и на этот раз поездка в Волоколамск состояться не может. Я был очень опечален этим. Уж не потому ли вскоре после этого у меня возобновилась затяжная зубная боль, которая, как оказалось, с небольшими перерывами продолжалась до января 1985 года. Но не только этим запомнилось нынешнее лето.
Именно нынешним летом у нас в квартире начался очередной ремонт, причём не какой-нибудь косметический ремонт, а капитальный. На этом этапе происходила облицовка плиткой стен в туалете, ванной и кухне. Кроме того, на кухне настелили линолеум.
В этот период к нам приезжали Артамоновы   Иван Матвеевич, тётя Ксеня и Лена. Они приехали в Ленинград, затем в Горьковское, где находились до нашего возвращения туда.
В этот же период у нас продолжились активные контакты с Буниными. Во-первых, Ирина Петровна предлагала всем вместе поехать на Чудское озеро (Псковская область). Эта поездка, если бы она состоялась, могла бы быть романтической   проживание в палатках. Вообще-то, по большому счёту, оно могло бы быть не только романтическим. Вот я всё стремлюсь в Волоколамск, полагая, что именно там научусь действиям по элементарной реабилитации. Но мама в те дни мне всё время внушала, что реабилитация   это жизнь. Вот поездка на Чудское озеро, если бы она состоялась, наверно, была бы полна нестандартных ситуаций, в которых и мне самому пришлось бы принимать решения, требующие от меня определённых физических действий, которые нужно было бы выполнить как-то иначе, чем в привычной обстановке. А то, что я должен был бы принимать участие в этих действиях, это вне всякого сомнения. Но готов ли я к этому? Вот я во всеуслышание заявляю о готовности пройти курс реабилитации. Но, оказывается, для этого некоторый уровень комфортности всё-таки должен быть соблюдён. Если же этого нет, то я вряд ли мог бы действовать без стопроцентной страховки. Но, повторяю, этого не произошло. Мы даже почти согласились с этим. Но неожиданно против этого выступил папа. Его доводы были резонными: мне надо было писать реферат, а потому нужно было стабильное электроснабжение. А если мы будем жить в палатке, то о каком электроснабжении можно говорить? Короче, от этой идеи отказались. Но однажды съездили на Финский залив, в ту его часть, куда мы обычно не ездим, в район Ушково.
Некоторое время у нас жил Евгений Львович. Он даже попытался возбудить мою физическую активность. Но происходило это в момент максимально подавленного состояния. Я не сопротивлялся, но не более того.
Кроме того, Евгений Львович принял участие в некоторых строительных работах, проводившихся у нас в доме.
Отметили 29-ю годовщину свадьбы моих родителей. Во время этого праздника Бунины почти всем семейством приехали к нам. Приехали также Татьяна Валентиновна и Юрий Константинович. В последний из этих трёх дней совершили совместную поездку на Голубое озеро.
Таким образом, нынешнее лето было по-своему интересным. Ну, а теперь мы начинаем рассказ о нём.
2. Бабушку выписывают из больницы, приезд Тамары, отъезд в Жлобин
Первое событие, относящееся к этому периоду, выходит за пределы того перечня, о котором говорилось в предыдущем разделе.
Напомню, что бабушку в начале июня положили в Зиловскую больницу. Почему именно в Зиловскую? Тут постарались Артамоновы. Иван Матвеевич был в ту пору руководителем штаба гражданской обороны ЗИЛа. Это был весьма большой пост. В том числе, открывались возможности для оказания некоторого влияния, в том числе, возможность проходить профилактику и лечение в одной из лучших больниц Москвы, по квалификации врачей и комфорту могущей соперничать с академической.
Итак, бабушка вернулась из больницы. Но было ясно, что её лечение должно быть продолжено. Решили, что продолжено оно может быть в Жлобине. Именно поэтому вскоре после возвращения бабушки из больницы в Москву приехала Тамара. Напомню, что вопрос о прямом железнодорожном сообщении между Жлобином и Москвой оставался открытым. Надо было ехать до Гомеля, а оттуда на дизель-поезде типа "Рапид".
Итак, Тамара приехала в Москву. У нас состоялось несколько встреч. Во время одной из них я посетовал, что, ещё не успев начать свою научную деятельность, я в ней разочаровался. С одной стороны, продолжал лелеять свою мечту о Волоколамске, а, с другой, считал своё пребывание в аспирантуре большой ошибкой. Выражал надежду на то, что Волоколамск поможет решить эту проблему. Ведь я был готов к этому, по крайней мере, морально.
Кроме того, говорил я Тамаре о том, что у меня появилась идея крена в сторону детства. Об этом свидетельствовало и то, что я начал писать очередной раз свои мемуары. Тамара понимала мои доводы, но не соглашалась с ними. Но тут говорил её здравый смысл. Она считала, что эти мои мысли не противоречили нынешнему положению. Но сейчас я должен писать свою диссертацию. Но как быстро я буду её писать, и какого качества она будет, полностью зависит от меня. Когда весь этот путь будет пройден, я смогу заниматься тем, о чём я думаю. Казалось бы, это очевидно. Надо просто пройти этот путь и, как говорится, дело будет сделано. Но тут я был особенно нетерпелив. Но не просто нетерпелив, а готов был требовать немедленного удовлетворения своих желаний. Впрочем, это не сказалось на самой работе.
Тамара находилась у нас в течение нескольких дней. Но в эти дни происходили не только наши встречи. Тамара   деятель высокого искусства, а потому старалась использовать имеющиеся возможности. Это касалось не только театра. Как раз в это время происходила выставка известного испанского художника Сальвадора Дали. Должен сказать, что имя этого художника в период нашего нынешнего пребывания в Москве было у всех на устах. Но я не могу сказать, чем же он так понравился. Но считалось хорошим томом побывать на его выставке или даже просто поговорить о нём, либо в разговоре как бы ненароком помянуть его имя. Но сходить на его выставку считалось верхом высокого искусства. Возможно, мои родители вместе с Тамарой сходили на эту выставку.
Но недолгим было пребывание Тамары на московской земле. Через три дня они с бабушкой поехали в Жлобин. И теперь бабушка продолжала лечение там.
3. Начало ремонта
А теперь вернёмся к событиям нашей жизни.
Едва ли не главным событием в жизни любого квартиросъёмщика является ремонт. Более того, история жизни квартиры простирается от одного ремонта до другого. Но это становится понятным, когда прожил ни один десяток лет и, как говорится, съел ни один пуд соли. А в тот момент, когда ремонт происходит, я ни один раз проклинаю его. Вы спросите, почему? А я вам скажу: попробуйте-ка ходить, когда мебель костром стоит в коридоре как раз на вашем пути! Ведь это надо же проявить чудеса осторожности, чтобы не оступиться, не расшибиться и т.п. Да и вообще: ремонт   это беспорядок. Это нестабильное состояние.
Но и ремонты бывают разные. В одних случаях они охватывают ограниченную область пространства, а в других, наоборот, приходится говорить о полномасштабном ремонте. Такой ремонт может растянуться на многие месяцы. Именно последнее было у нас. Сейчас уже трудно восстановить хронологию событий. Помнится, что на первом этапе речь шла об облицовке плиткой стен в туалете, в ванной и в кухне. Вспоминается, что купить эту самую плитку было нелегко. Приходилось ездить из Москвы в ближайшее Подмосковье, например, в Сетунь, Кубинку, Маленковскую и пр. В нескольких таких поездках принимал участие и я, когда мы ездили на автомобиле.
Что же касается самой облицовки, то это, конечно, работа профессионала, поэтому тут приходилось нанимать работника и, естественно, платить ему. Зато сама работа выполнялась с высоким качеством.
Кроме облицовки настилали линолеум в кухне. Не могу забыть, как эту работу в 1967 году проделывали в нашей школьной столовой, и что пришлось при этом пережить. К счастью, технологии меняются, становятся, с одной стороны, сложнее, а, с другой, проще. На этот раз всё продолжалось не так долго. Так проходил первый этап ремонта. Второй был осенью, и о нём ещё предстоит особый разговор.
4. Первая поездка в Горьковское
Но не будем забывать, что сейчас лето, а потому значительную его часть мы были намерены проводить в Горьковском. Правда, я думал только о Волоколамске, даже дни считал. На первых порах, мама не возражала.
Итак, мы выехали в Ленинград. Путешествие прошло без приключений. Поскольку мы прибыли вечером, нас встретил Юрий Константинович. От Московского вокзала на метро мы доехали до станции "Политехническая", а оттуда на троллейбусе до дома Татьяны Валентиновны.
А на следующий день поехали в Горьковское. Точно так же на троллейбусе доехали до станции "Политехническая", а оттуда   до станции "Площадь Ленина", а затем на Финляндский вокзал. Отсюда на электричке поехали в Горьковское. К счастью, летнее тепло несколько скрашивало ощущение постепенного разрушения и упадка, к которому, как мне казалось, приходило наше Горьковское.
Во время пребывания в Горьковском я занимался, в основном, своей "ориентировкой", то есть, ходил по своему маршруту. С нами был приёмник "Алмаз", который, как ни странно, ещё работал. Правда, аккумулятор уже выработал свой ресурс, а потому приходилось пользоваться батарейкой типа "Крона". Но вот именно она в тот момент вышла из строя. Некоторую надежду возлагали на то, что во время пребывания в Ленинграде удастся её купить. Как впоследствии, выяснилось, этого сделать не удалось.
5. Приезд Артамоновых
А почему мы поехали в Ленинград именно сейчас? Оказывается, планировался приезд Артамоновых. Они предполагали, что приедут на несколько дней. Возможно, мои родители уже знали, что я в Волоколамск не попадаю (отдельные обрывки разговоров на эту тему имели место, только я не хотел этого признать). Возможно, не хотели меня расстраивать. А может быть, хотели, чтобы я сам почувствовал, что это значит. И за это я им благодарен: это значит, что не надо быть таким доверчивым и верить всяческим обещаниям. Но это стало понятным лишь потом.
А сейчас расскажем о нашей встрече с Артамоновыми. Похоже, у них всё было распланировано, поэтому они уже определили, сколько времени они будут находиться в Ленинграде, а сколько в Горьковском.
Для встречи с Артамоновыми мы поехали в Ленинград. На этот раз остановились на улице Бабушкина. Иван Матвеевич, тётя Ксеня и Лена приехали утром следующего дня. Но, вопреки укоренившемуся у нас представлению, отдыхать с дороги они не стали. Возможно, Иван Матвеевич и тётя Ксеня были бы не против. Но Лена (в 1984 году ей исполнилось 16 лет) демонстрировала небывалую активность, а, точнее, она манипулировала ими. Поэтому, наскоро перекусив, мы все двинулись. Дошли до станции "Ломоносовская", доехали до станции "Гостиный двор". Но раз уж попали в "Гостиный двор", то быстро оттуда не уйдёшь!
Первым делом, нас интересовали батарейки. В обсуждении вопроса о батарейках приняли участие все. Мы показывали старую батарейку, показывали приёмник, просто на словах объясняли. Но продавец (она) явно не понимает. Так и не удалось купить батарейку.
Мы увидели, что продаются кассеты "AGFA". Но мы не планировали покупать кассеты, тем более, такие. Да и магнитофон на этот раз я с собой не брал. А Лена стала проявлять повышенный интерес к магнитофонам, конечно, отечественного производства (импортные продавались тогда только в комиссионных магазинах). Она просила, чтобы ей купили "Электронику" или "Романтику". Но ни того, ни другого она не получила. Позже она мне призналась, что только после первой зарплаты купила магнитофон.
А сейчас "Гостиным двором" дело не ограничилось. После того как мы оттуда ушли, она сказала, что хотела бы побывать в Летнем саду и покататься на трамвае. Превозмогая усталость, Иван Матвеевич и тётя Ксеня на это пошли. Мы же вернулись на улицу Бабушкина. А затем поехали в Горьковское.
6. Возвращение в Москву
Итак, мы вернулись в Горьковское. Дальше вопрос стоял о возвращении в Москву. Но мама, когда мы уже приехали, сказала мне: "Не езди, давай лучше останемся!" Но я был не согласен. Опять-таки думал только о Волоколамске. Возможно, родители уже всё знали. К тому же они ежедневно общались по телефону. Теперь уже можно было звонить в Москву из правления. По поводу моих высказываний мама не возражала, как я сейчас сам представляю, чтобы я сам во всём убедился.
На следующий день Артамоновы приехали. День провели вместе. Самым замечательным событием этого дня был наш совместный поход на пруд.
А на следующий день мы с мамой и Иваном Матвеевичем поехали в город. Обратных билетов у нас не было. Их надо было купить. И мы рассчитывали сделать это с помощью Ивана Матвеевича. Расчёт был верный: в воинской кассе на Канале Грибоедова билеты удалось купить.
Потом мы ещё какое-то время прогулялись по Невскому проспекту, а ко времени отправления поезда мы прибыли на Московский вокзал. Иван Матвеевич нас проводил, а потом вернулся в Горьковское. Как оказалось, они с тётей Ксеней и Леной находились в Ленинградской области до момента нашего возвращения.
А сейчас мы ехали скорым поездом №13. Оказывается, он назывался "Ленинградец". Поезд делал остановку на станции Бологое.
На Ленинградском вокзале нас встретил папа. Я бодро сказал: "Ну, а теперь поедем покорять Волоколамск". А папа на это сказал: "Поедешь!!! На дачу". Увы, я ещё ничего не понял. А понял я это только через несколько дней.
7. Дела медицинские
Итак, мы приехали в Москву. Я всё ещё был в неведении относительно истинного положения дел и мысленно считал дни, когда попаду в Волоколамск. Но уже тогда стали появляться отдельные сведения о том, что, возможно, мне не удастся попасть туда. В то же время, мама пыталась внушить мне мысль о том, что реабилитация   это жизнь. Иными словами, я тогда сумею реализовать то, чему меня там научили, когда буду делать эту работу дома. Это верно. Но я по-прежнему не представлял себе, как это возможно. И вот, как упрямая героиня одного литературного произведения, "положил: иль не жить", или попасть в Волоколамск. Конечно, таких слов я не произносил   тогда было не до таких высоких материй, но всем своим поведением демонстрировал именно такое настроение. Обо всём этом докладывали Анатолию Степановичу Майданову, тогда председателю республиканского совета РИТ. Он, в свою очередь, позвонил Кондратову, а Кондратов позвонил в Волоколамск. Василий Васильевич помнил про меня. Но его ответ можно было бы охарактеризовать как двойственный. Потом мне его передали: "Это тот Марков, который даже шнурки не научился завязывать?" Этот ответ дошёл и до Анатолия Степановича. С одной стороны, в глазах Василия Васильевича само моё обучение было лишено каких-либо перспектив, а, с другой, попробовать ещё раз можно. И с этой стороны, вроде бы, было дано "Добро".
Но для того чтобы попасть в Волоколамск, надо было пройти ряд медицинских специалистов. Не помню, были ли мы у офтальмолога, но хорошо помню, что приходили на приём к отоларингологу. И снова, как и три года назад, врач обратил внимание на пробки. Но на этот раз насильственным методом удалять их не рискнули. Он дал лекарство, которое надо было капать в уши. Его я должен был взять с собой в Волоколамск и там закапывать. Но этого не произошло. Но, во всяком случае, все основания и даже документальное подтверждение были получены. И теперь надо было собираться в дорогу.
Помимо всего прочего, я всё-таки должен был писать реферат. Для этого меня снабдили кассетами. Кассет этих было немного. В большинстве случаев на них были записаны фрагменты литературы, с которой я должен был работать. Скорее всего, была лишь одна пустая кассета, на которой я мог бы записывать результаты работы с этими фрагментами. И фактически лишь одна кассета для записей, которые я предполагал сделать на занятиях по ориентировке.
Конечно, было сделано некоторое количество тетрадей. На этих тетрадях я должен был писать результаты своей работы   основные выдержки из литературы и сам реферат. Папа не советовал мне заниматься перепечаткой реферата, а лишь написать его по Брайлю и начитать на кассету. Уже в дальнейшем, когда я вернусь из Волоколамска, он займётся перепечаткой. Как мы увидим, случится иначе.
Но теперь я жил в ожидании последних часов перед отъездом в Волоколамск.
8. Приехал и уехал
Наконец, настал день, когда мы выехали в Волоколамск. Всё это происходило так же, как и раньше. Вещи были сложены, портфель сложен: магнитофон, питающее устройство, кассеты, прибор, грифель, тетради   всё было сложено. После этого сели в автомобиль и поехали.
Путешествие прошло без приключений. К тому же у меня с собой был очередной журнал "Литературные чтения". Там был полудетективный роман (о нём я намерен рассказать в разделе "Моё чтение" ближе к концу главы).
И вот мы прибыли в Волоколамск. А ещё через некоторое время въехали в южные ворота на территорию школы. Как водится, прошли в отдел кадров. Что нам там сказали, я ничего не понял.
А дальше пошли в приёмную и в кабинет директора. Пока мы шли, мама учила меня: "Поблагодари Василия Васильевича за помощь!" И вот мы туда вошли. И я первым делом единым духом выпалил: "Здравствуйте, Василий Васильевич! Благодарю вас за помощь". А Василий Васильевич сказал: "Сейчас будешь меня ругать". Как говорится, комментарии излишни. Я в школу не попадаю. Василий Васильевич сказал, что был бы согласен меня принять, но только после 10 августа. Потом он обрисовал обстановку. Оказывается, ряд правлений (были названы волгоградское, ростовское, ставропольское) прислал учащихся с просроченными путёвками. Большинство из них   это молодые люди, которые ничего не умеют делать. Их пришлось принять. А что бы получилось, если бы между ними вклинился и я? В тот момент мест в общежитии не хватало. Пришлось бы спать в коридоре на раскладушке. Василий Васильевич заботился не только о том, чтобы проходила учёба, но и о том, чтобы учащийся имел бы возможность отдохнуть после активного учебного дня. Но если он спит в коридоре на раскладушке, какой уж тут отдых? Значит, всё-таки придётся подождать. Конечно, это огорчало. Но, как казалось, ждать недолго, всего лишь до 10 августа. Так я думал. Но не просто ждать, а писать свой реферат.
А сейчас мы по моей просьбе устроили небольшую прогулку по территории школы. Я захотел пройти по саду. Папа вначале не соглашался, так как нам было не по пути. Но потом всё-таки согласился. Трость со мной была. Но не помню, взял ли я её на эту прогулку.
И вот мы пошли. И я заметил немало интересного. Прежде всего, не вполне обычно проходило занятие по ориентировке. Казалось, что преподаватель хорошо поставленным голосом в микрофон произносит задание, которое учащийся должен выполнить. Кто это ведёт занятие, я не знаю. Но знаю точно, что это не Ксения Фёдоровна. Но всё это производит великолепное впечатление, так что сожалею, что не попал сейчас в Волоколамск. А то был просто готов к этим учащимся присоединиться. Кстати говоря, когда на следующий год я всё-таки попал в Волоколамск, ничего подобного я не видел. Я, например, услышал, как прямо на улице из динамиков раздавался голос библиотекаря, читавшей расписание уроков на следующий день. Звучало оно так чётко, как никогда раньше. И тут я вспомнил про японские диктофоны. Подумалось, что они нашли своё применение и здесь. Потом я узнал, что японские диктофоны тут ни при чём. Для записи используется магнитофон "Дайна", а для усиления звука – стерео усилители. А делалось это для того, чтобы создалась иллюзия чего-то великого. И как немного нужно, чтобы это великое стало бы в твоих глазах великим. Это обман, но обман, позволяющий ощутить, что не всё так плохо.
А в саду деревья помёрзли. Правда, произошло это не нынешней зимой, которая отличалась довольно сильными морозами, а в одну из прошлых зим. Их пытались спасти, но не смогли. Увы, они оказались безвозвратно потерянными.
Так закончилось моё короткое пребывание в волоколамской ШВТС. Оно станет самым коротким за время моей волоколамской одиссеи.
А что же теперь? Мы едем в Москву. У нас есть шанс поехать в Горьковское на машине. Моя задача   работать с литературой, писать реферат, а потом 10 августа (я был в этом уверен) приеду в Волоколамск, и начнётся моя очередная волоколамская история. Но, как мы увидим в дальнейшем, случится иначе. А сейчас мы возвращаемся в Москву. Завтра выезжаем в Горьковское.
9. Вторая поездка в Горьковское
Итак, раз не удалось попасть в Волоколамск, значит, едем в Горьковское. Впрочем, это я сейчас так бодро об этом говорю. В ту же пору было не так весело.
Вернувшись в Москву, я не стал сразу заниматься подготовкой к написанию реферата. Я ещё не представлял себе, как это нужно делать. Я вёл свою обычную жизнь: писал мемуары, делал магнитофонные записи будущих разделов, слушал радио. Последнее мне особенно запомнилось. Так, помнится, слушал программу "Встреча с песней". В том выпуске особенно запомнилась песня "Нанина", которую пел Владимир Канделаки. Пожалуй, это было последним аккордом нашего пребывания в Москве.
На следующий день с утра мы выехали в Горьковское. Путешествие прошло без приключений. Как и раньше, на середине пути мы останавливались, совершали короткую прогулку, слушали музыку   папа взял с собой магнитофон "Весна" с некоторыми музыкальными записями. Ели ту еду, которую взяли с собой.
К вечеру мы прибыли в Ленинград. А ещё через некоторое время приехали в Горьковское.
Здесь мы встретились с Артамоновыми. Они ещё находились в Горьковском. Конечно, на месте они не сидели. Возможно, и Лена проявляла здесь свою активность. Но об этом можно было только догадываться. Однако сейчас и она притихла. Больше мы слышали тётю Ксеню. О самых обычных вещах она рассказывала.
В то же время, и я тоже притих. Не могу сказать, что я был совершенно спокоен   всё же то, что не попал в Волоколамск, меня сильно огорчило. И что бы там ни говорили, я был недоволен. Но винил не Василия Васильевича или кого-либо другого, а просто свою злую долю. Впрочем, тогда, в первый день, сохранял внешнее спокойствие. Это был всё-таки поздний вечер. Почти сразу же после ужина отошёл ко сну.
Из-за "перенаселения" мне спать пришлось в маленькой комнате. Ночь прошла без каких-либо приключений, если, конечно, не считать того, что в течение ночи "бегал". Но это обычное, характерное для дачной жизни, явление.
А утром следующего дня, когда я попытался применить волоколамский ранний подъём, именно Лена сказала: "А они велели тебе ещё лежать". Просто удивительно: сама ещё в общем-то ребёнок, она проявила удивительную заботу обо мне. Это был последний штрих пребывания Артамоновых в Горьковском.
Потом, когда уже было можно, я встал. Мы позавтракали. А вскоре Артамоновы уехали. Мама говорила, что поехали они в Сестрорецк. Была ли это экскурсионная поездка, или же у них была возможность для отдыха, это так и осталось для меня загадкой. А мама после их отъезда передала мне Ленину фразу, которую я и до сих пор не могу забыть   "Я его не брошу" (то есть, это она про меня говорит). Похоже, эта фраза, которая, как казалось тогда моей маме, произносилась ребёнком по-детски, через много лет может обрести реальный смысл. Но не обрела.
Так случилось, что после этого Артамоновым в полном составе не довелось побывать в Ленинграде и Горьковском. Тётя Ксеня, а затем Иван Матвеевич в 1996 году покинули этот свет. В 2009 году не стало дяди Валерика. А Лена в начале третьего тысячелетия побывает в Санкт-Петербурге и не однажды. И не одна, а с дочерью Каролиной. Но обо всём этом наш рассказ ещё предстоит.
А сейчас продолжим наше повествование о нынешнем пребывании в Горьковском.
10. Первая поездка в Зеленогорск
Если бы я говорил о нашем нынешнем пребывании в Горьковском в хронологическом порядке, то, видимо, следовало бы начать его с рассказа о первом походе в лес. Ведь мы приехали туда в самый разгар грибной поры, а потому лесные походы за грибами в ту пору не были такой уж большой редкостью.
Обыкновенно папа не слишком охотно отпускал маму в лес одну. Если уж такие походы случались, то они непременно были вместе. Но нынешний случай был до некоторой степени исключением. Это было связано с тем, что уже на следующий день я приступил к работе над рефератом.
В тот день мама пошла в лес ранним утром. Мы с папой встали чуть позже. Позавтракали. Потом я некоторое время занимался. А потом папа предложил мне пойти в лес за мамой. Я согласился. И вот мы пошли в лес. Наш обычный традиционный маршрут   за ручей, за "первую грязь". В тех краях мы встретили пожилого человека, который утверждал, что находится в лесу с 30 июня, и что прямо-таки ночует в лесу. Говорит, что очень много грибов. Но если это так, то этому можно только позавидовать.
Примерно полтора часа прошагали мы по этому лесу. Встретились с мамой. Затем вернулись домой. Какое-то количество грибов маме удалось собрать. Ещё какое-то количество собрал папа. После этого мы вернулись домой. Я возобновил свои занятия. А по окончании начал писать мемуары. Но не об этом я хотел бы сейчас рассказать.
На следующий день папа ездил в Зеленогорск. Но не будем забывать, что для нас Зеленогорск по-прежнему был источником продуктов. Кроме того, папа ловил рыбу. Ведь он промышлял не только в наших озёрах, но и в финском заливе. А ещё папа сообщил, что видел в тамошнем радиомагазине кассету "Mаxell". И вот он предложил купить одну кассету этого типа. Название этой фирмы порождало воспоминание о том, как в 1982 году Леонид Витальевич подарил мне две высококлассных японских кассеты "Mаxell". Мне лишь однажды довелось воспользоваться ими для записи лекций. Отец очень быстро их у меня отобрал, заменив их югославскими. Но оказалось, что на магнитофоне "Весна" записи с этих кассет плохо стираются. А чтобы стереть запись, отец использовал магнитофон "Легенда". Правда, когда я готовился к сдаче государственных экзаменов, папа готов был их мне отдать. Но я этим не воспользовался и, таким образом, лишил себя возможности восстановить справедливость. А вот теперь папа снова заговорил об этих кассетах. Оказывается, теперь они есть в свободной продаже. И вот в ближайшую пятницу мы поехали в Зеленогорск. И первым местом, куда мы приехали, как раз и был радиомагазин. Кассеты там были. И как раз была кассета "Maxell". Папа её купил. Внешне она была не такая, как те, что подарил Леонид Витальевич. Но рисовый запах на протяжении некоторого времени она сохраняла. Однако отец очень быстро её приспособил, благо было, что записывать. В ту пору на ленинградском радио ещё существовала передача "Ваш магнитофон". Как раз на следующий день передавали записи Эдварда Кеннеди (Дюка) Эллингтона. Отец, как бы испытывая кассету, сделал пробную запись. Она была сделана со встроенного микрофона   именно так использовал его я. Никаких проводов, никаких кабелей у нас с собой не было. Но даже при таком варианте записи получалось неплохо. Конечно, запись делалась на скорости 4.76 см/сек. Позже я обнаружил, что и на скорости 2.38 см/сек она тоже получалась неплохо.
Итак, отец сделал сначала так называемую пробную запись   это была сборная чешско-кубинская музыкальная программа. А примерно через час он на этой же дорожке сделал запись Эллингтона. Помнится, что несколькими годами раньше он такую же запись сделал на "Дайне". А примерно через две недели в передаче "Ваш магнитофон" была сборная программа "Парад оркестров". Папа сделал эту запись на второй дорожке этой кассеты. Так я в очередной раз лишился хорошей кассеты. И надо же было такому случиться: вскоре из продажи именно кассеты "Maxell" исчезли. Появилась другая японская кассета "Denon". Были в продаже в небольшом количестве западногерманские кассеты "Basf". И тут я уже давал понять, что по отношению ко мне поступили несправедливо. И лишь только тогда, когда я уже начал работать над диссертацией, папа сжалился надо мной и вернул кассету. На ней я записывал некоторые материалы по диссертации (надиктовывал уже написанный текст со знаками препинания, чтобы родители могли его написать, а затем печатать на машинке). Правда, находясь в Волоколамске в 1985 году, я записывал на неё часть волоколамских заметок. А в дальнейшем на эту кассету я записывал исключительно научные материалы. Последнее использование этой кассеты относится к 2000 году, когда я начал, да так и не закончил запись работы "Психологические особенности человека, находящегося в состоянии, близком к состоянию лежачего больного". Этот материал я готовил, когда находился в больнице в начале 2000 года. Но до компьютерной обработки этого материала дело так и не дошло. Эта кассета где-то лежит, дожидаясь, когда я до неё доберусь.
А сейчас, помимо приобретения кассеты, у нас произошёл визит к Буниным. Напомню, что в 1980 году мы уже побывали у них на даче в Зеленогорске. В 1983 году предполагалось, что мы снова туда поедем. Но помешала моя микроболезнь. А вот теперь мы туда приехали. Но пребывание у Буниных для меня началось с неприятного эпизода. Это было связано с посещением туалета. Я не знаю, действительно ли проблема с почками у меня продолжает существовать. Но знаю, что удовлетворение известных потребностей по-прежнему является для меня одной из неприятных проблем. Это связано с удерживанием известного органа: рука трясётся. В результате может оказаться, что частично попадает в штаны. Единственно возможный вариант решения проблемы   сидеть на стульчаке. Но не всегда он существует, особенно в сельской местности, где нередко в туалете вообще нет сидячего места, и приходится выполнять это действие вприсядку. Это тоже нежелательно. Но отец стремился воспитать во мне приспособление к окружающим условиям в связи с выполнением этой потребности. Но получалось это не всегда. В большинстве случаев совсем не получалось. А других вариантов решения этой проблемы не было, за что я получал нагоняй. Так было и на этот раз. Дело кончилось тем, что в наказание я был отправлен в машину, где находился до тех пор, пока штаны не высохли.
Другое событие, относящееся к этой поездке, может быть отнесено к категории забавных. У Буниных жил Кеша. Это волнистый попугай. Про волнистых попугаев известно, что они обычно не говорящие. Но этот попугай демонстрировал противоположное. Под влиянием их бабушки, он повторял: "Кешенька, хороший мальчик", ещё какие-то слова произносил. А молодёжь забавы ради учила его матерным словам. Кроме того, этот попугай ещё и играл, подобно тому, как это делает маленький ребёнок или другое животное. Для него в клетке провели звонок, служащий сигналом к началу кормления. И вот Кеша, недолго думая, стал клювом дотрагиваться до этого звонка. Появлялся звук, который, видимо, доставлял ему удовольствие. Так у меня возникло представление о том, что он с этим звонком играл. А ещё он был ручным. Если его выпускали из клетки, он мог прыгнуть на кого-нибудь. Лично я от этого удовольствия не испытывал, потому что от избытка чувств он мог оставить на человеке свой "подарочек"   уж это приятным не назовёшь. Кеша жил у Буниных, по крайней мере, и после 1990 года.
А что касается самого пребывания у Буниных, то в целом оно было приятным. Была вкусная еда, хороший разговор. Была достигнута договорённость о встрече через несколько дней. Но теперь они приехали к нам.
11. Неудавшаяся авантюра
Итак, в начале следующей недели Ирина Петровна и Евгений Львович снова приехали к нам. Казалось, что это обычный вечер. Была приготовлена вкусная еда. Не спеша говорили о самых разных делах.
И вдруг Ирина Петровна выступила с неожиданным предложением: дело в том, что вскоре они с Евгением Львовичем собирались в Псковскую область, на Чудское озеро. Туда они уже ездили не первый раз. Это жизнь заядлых туристов в самом классическом смысле этого слова. Но для нас и, в частности, для меня то, что предложила Ирина Петровна, было подлинной экзотикой. Ирина Петровна предложила нам присоединиться к ним, то есть, тоже поехать на Чудское озеро. Она рисовала красочные картинки того, как это было бы здорово. Честно говоря, я даже не знал, хочу ли я такой жизни. Вот такой человек Ирина Петровна: стоит ей сказать совсем немного, как готов поверить каждому сказанному ею слову. И, казалось, остаётся лишь одно: встать и в том, что на тебе надето, пешком идти туда, куда она скажет, притом не спрашивая, а куда, собственно, мы идём. Против её чар невозможно было устоять.
Но жизнь в палатке таит в себе массу неудобств. Главное из них   это даже не отсутствие коммунальных удобств (в конце концов, на даче все "удобства" тоже находятся на улице). Гораздо важнее другое: палатка   сооружение подвижное. Она устанавливается, а при переходе на новое место её надо свернуть. Кроме того, бытовые условия: надо развести костёр, готовить пищу на костре. А прежде надо эту самую пищу добыть, например, поймать рыбу и, возможно, не одну. Нужно проделать множество других разных дел. Если уж отправляться в такой поход, то каждый его участник должен выполнять какую-то работу   бездельников тут быть не должно, тем более, что все участники похода   взрослые. Конечно, вслух этого не говорилось. Но, допустим, я пытался бы вести такую жизнь, как на даче. Возможно, наши сопутники готовы были согласиться и на это. Но неожиданно против нашего участия в этом предприятии выступил отец. Он напомнил, что я здесь не просто отдыхающий, а что я должен писать реферат. А для этого всё-таки нужно электричество, чтобы подключать магнитофон и бритву в сеть. Это было его последнее слово.
Так мы не попали на Чудское озеро. Я не жил в палатке, не было тех непосредственных контактов с природой. А всё, о чём я рассказал, было результатом прослушивания рассказов других людей, а также чтения книг.
Сожалею ли я, что не попал в этот поход? Трудно сказать. Мне, действительно, нужно было успеть написать реферат. Кроме того, я считал, что для меня важнее было попасть в Волоколамск. Но, как мы увидим в дальнейшем, в Волоколамск я не попадаю. А вот написание реферата   это моя прямая обязанность. К рассказу об этом я сейчас и приступаю.
12. Мой реферат
Рассматривая историю написания моего реферата по прочитанной литературе, мы одновременно начинаем историю написания и защиты моей кандидатской диссертации. Про это я ещё раз хотел бы повторить: в нашем распоряжении нет никаких документальных источников, никаких текстов. Всё это было в старых записях на магнитофон "Дайна", который в данный момент для нас не доступен. Поэтому всё, о чём здесь будет говориться, основано исключительно на воспоминаниях. Мы осознаём, что этого недостаточно, ибо любая история, изложенная исключительно на основе воспоминаний, страдает неполнотой. Но поскольку я пишу не исторический труд, а собственные мемуары, постольку здесь требования иные: во всяком случае, допускается изложение материала, основанное на личных воспоминаниях.
Начало истории своего реферата и диссертации я отношу к марту 1984 года. В то самое время, когда родители поехали в Ленинград, я получил кассету с записью фрагментов из книги А.И. Уварова "Гносеологический анализ исторической теории". Здесь был раздел "Исторический факт". Надо было что-то с этим разделом делать. Конечно, если бы эта книга была отпечатана по Брайлю, я бы её прочитал целиком, возможно, что-то важное нашёл бы для себя и это "важное для себя" выписал. Но по Брайлю она отпечатана не была. Между тем, это нужно делать. Ведь каждый человек, независимо от того, здоровый он или имеет какие-то проблемы со здоровьем, имеет право на информацию, которая должна быть предоставлена ему с учётом его особенностей. Почему-то считается роскошью, что выпускается литература по Брайлю малым тиражом. Говорят, что это   дорогостоящий процесс, и год от года книга не дешевеет, а дорожает. Но ведь без этого научная деятельность крайне затруднена. Нужно читать самому всё и отбирать из прочитанного всю необходимую для работы информацию. Если этого нет, то ни о какой плодотворной научной работе не может быть и речи. По-моему, это понятно любому здравомыслящему человеку. Но чиновнику это непонятно. Ему подавай массовость. Но такой валовой подход уже давно устарел. Во главе угла должны быть поставлены удобства человека. На этом не следует экономить. А вот на "проектах века" типа полёта на Марс можно и сэкономить. Но это тема обсуждения другого вопроса. Мы же говорим о моём реферате. Никто ничего не печатал.
Не знаю, доживу ли я до того времени, когда любую книгу по моему заказу напечатают по Брайлю, при том совершенно бесплатно. Но если сейчас какое-то движение происходит (в самом деле, некоторые незрячие и слепоглухие обзаводятся компьютерами, брайлевскими дисплеями и т.п.), то в 80-е годы прошлого века ничего подобного не было. В лучшем случае, потенциальные читатели приносили в библиотеку плёнку, а чтецы начитывали указанные страницы, а в дальнейшем и книги целиком. Но до четвёртого курса воспользоваться такого рода услугами не удавалось. До того момента, как я пошёл в аспирантуру, в библиотеке лишь заказывали книги. Начитывали их родители, либо фрагментами, либо целиком. Моя задача заключалась в том, чтобы что-то извлечь из этой литературы. Но каким образом? Методом конспектирования. Но я конспектировал лекции с магнитофонной записи. На это уходило много времени. А что делать с литературой по специальности? В своё время на первом курсе я конспектировал труды В.И. Ленина в рамках изучения истории КПСС, а на третьем курсе таким способом изучали труды представителей классической немецкой философии от Канта до Фейербаха. И здесь требовались достаточно подробные конспекты, потому что своими словами этого никак не выскажешь.
В момент подготовки курсовых, дипломной работы, а в особенности кандидатской диссертации всё значительно усложнилось. Ведь диссертация   это оригинальная работа, автор которой должен высказать, обосновать и отстоять некоторые идеи, представляющие собой некое новое слово в избранной им области науки. Смею утверждать, что в наиболее сложном положении здесь оказались философы. Ведь, как сказал ещё Маркс: "При исследовании экономических форм нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить сила абстракций". Однако это очень условно. Всякая ли абстракция здесь подходит? Ответить на этот вопрос не так-то просто. И нет полной ясности при ответе на вопрос, насколько подробно нужно конспектировать. Ещё Петров говорил, что прочитать придётся много различной литературы, и не вполне понятно, где предел этого изучения.
Когда я начинаю работать с научной литературой, я прослушиваю совсем небольшой кусочек, даже фразу, а затем беру чистую кассету и записываю на неё свой пересказ этого фрагмента или фразы. Но этот способ работы был ещё более утомительным, чем прямое конспектирование. Продуктивность при этом оставалась крайне низкой. В то же время, учебный процесс продолжался, а потому на всё времени не хватало. В лучшем случае, его хватало на мемуары. Но если бы я не писал мемуары, я бы разозлился на весь белый свет. А это ни к чему хорошему бы не привело. Но обрабатывать этот раздел из книги А.И. Уварова я закончил. А когда после неудачи с Волоколамском я приехал в Горьковское, я смог вплотную заняться обработкой этих материалов.
Я начал с книги В.В. Косолапова "Гносеология и логика исторического исследования". Как оказалось, это была основная работа по проблеме исторического факта, на которую я, с одной стороны, опираюсь, а, с другой, с которой полемизирую. Эту работу я и конспектировал, и делал магнитофонные записи.
Следующей была его статья "Факт как основание научного знания" в сборнике "Логика научного исследования". Эта работа была для меня совершенно новой, хотя она была выпущена в 1965 году.
Здесь же была статья А.И. Ракитова "Статистическая интерпретация факта". Но это уже настолько сложно, что требовался "переводчик", который бы "переводил"  её с русского на русский. В дальнейшем этот подход у меня стал объектом полемики.
Затем пошла целая серия небольших работ, в которых позицию автора можно было бы выразить в виде трёх-четырёх тезисов. Таковы были статьи В.И. Салова "Исторический факт и современная идеологическая борьба" (кстати говоря, автор этой статьи использует многочисленные немецкие работы. Одно название работы позволяет понять, почему библиотека иностранной литературы не разрешала выносить их за пределы библиотеки. Вот например большая монография называется "Geschichte des Faschismus" ("История фашизма"). Конечно, никто такую книгу на вынос не даст.
В статье Н.П. Французовой сама история трактуется весьма широко: не только история в традиционном смысле, то есть, общественная история, но и, например, история геологических процессов на планете Земля. Соответственно рассматривается и проблема исторического факта.
В работах Ядова речь идёт о фактах социологического исследования. Дьяков занимает, в основном, традиционную позицию.
У Г.М. Иванова предметом рассмотрения является соотношение прошлого и современности как общефилософской, так и социологической категории.
К работе А.И. Уварова мы будем возвращаться не раз по ходу написания диссертации.
Наконец, работа Л.С. Мерзон "Проблема научного факта". С самой книгой доведётся познакомиться позже. Сейчас читали рецензию. Автором рецензии был всё тот же Уваров. В этой короткой рецензии он предельно чётко обозначил позицию автора. Это четыре пункта:
1) Предметом исследования является факт науки, выступающий как отражение факта действительности;
2) Факт есть элемент эмпирического уровня знания;
3) Факт как категория соотносится с законом;
4) Будучи элементом истинного знания, факт науки содержит в себе моменты относительной и абсолютной истины.
Думаю, что если бы я обладал даже только этими знаниями, в диалоге с Петровым я одержал бы верх. Но тогда я этого не знал.
Таково краткое содержание тех работ, которые я прослушал за короткий срок   примерно за десять дней. Каждую работу надо было законспектировать уже по собственной записи. Сделать это было значительно легче.
Следующий этап   сделать магнитофонную запись сводки всех работ, представляющей собой собственно реферат. Затем я написал его по Брайлю, а потом начитал со всеми знаками препинания. Печатали эту работу уже в Москве в сентябре. Но тут я уже участия не принимал.
Такова краткая история реферата по прочитанной литературе, этапа, ознаменовавшего начало написания диссертации. Подлинное же начало истории будет изложено в следующей главе и в последующих главах. А сейчас вернёмся к событиям моей жизни.
13. Вторая поездка в Зеленогорск, короткая поездка в Ленинград, и почему я не попал в Волоколамск?
Напомню, что моя работа над рефератом происходила быстрыми темпами потому, что я ожидал, что попаду в волоколамскую ШВТС. И чем меньше оставалось времени, тем энергичней были мои усилия в деле написания реферата. Правда, папа сказал, что прежде чем ехать в Москву и Волоколамск, надо туда позвонить, а то, кто знает, может быть, всё это и сорвётся. Я забеспокоился. Правда, папа тут же успокоил: "Да попадёшь ты в свой Волоколамск". Тем не менее, семена сомнения были посеяны. С давних пор у меня существует представление, что если я в чём-то совершенно уверен, то это "что-то" не сбудется, а если я не уверен в том, что моя мечта сбудется, она сбывается. Этот принцип ни разу меня не подводил.
И вот наступило 6 августа. В этот день после завтрака мы сели в автомобиль и поехали в Зеленогорск. И первым делом, мы приехали на переговорный пункт. Папа позвонил по телефону. Как он мне в дальнейшем передал, трубку снял сам Василий Васильевич. И вот отец задал ему вопрос, приезжать ли нам, как мы первоначально договаривались, то есть, 10 августа. И тут Василий Васильевич сказал слова, которые меня, по крайней мере, удивили: "Но ведь мы же договаривались на следующий год". А я готов поклясться, что про следующий год разговора точно не было. Вообще о таких вещах не договариваются. Существует определённый порядок, как ещё в начале 1982 года мне говорила Шалагина, чтобы попасть в ШВТС обычным путём, надо получить путёвку из городского правления ВОС. Стало быть, надо действовать. Но сейчас ещё лето, да и начальство может быть в отпусках. Но опять-таки это я сейчас такой рассудительный, а тогда я рвал и метал. Я был готов поверить, что все кругом на белом свете негодяи. Но Василия Васильевича я в их число не включал. Напротив, ему я доверял. Я считал и по-прежнему считаю его образцовым руководителем и образцовым педагогом, а все другие специально создали препятствия, чтобы я, Андрей Марков, в данный момент в Волоколамск не попал. Поэтому с ними надо вести борьбу. Но как? Этого я себе не представлял. Зато представлял, что все кругом составили заговор с целью моего непопадания в 1984 году в Волоколамск. Но в любом случае возвращаться в Горьковское мне не хотелось. А куда же тогда? В Москву? Но последние события, связанные с ремонтом, наводили на мысль о том, что в Москве я буду чувствовать себя некомфортно. Так куда же тогда? Этого я не понимал. К тому же уже фактически не было бумаги: всё ушло на написание реферата. Так что же делать? Записывать на магнитофон? Но совсем недалёкое будущее покажет, что хранить записи на кассетах при той технике, которой мы тогда пользовались, крайне ненадёжно. Но к этому я ещё вернусь.
И всё-таки где достать бумагу? Сразу вспомнили Нину Фёдоровну. Папа ей позвонил. Она согласилась дать некоторое количество бумаги.
И вот после разговора с Ниной Фёдоровной мы поехали в Ленинград. Приехали на улицу Орбели. Все пошли в квартиру. Нина Фёдоровна готова была принять нас в качестве гостей. Но поскольку мы ехали на машине, и поскольку продолжительного пребывания в Ленинграде не планировалось, постольку и встреча должна была быть непродолжительной. Тогда Нина Фёдоровна сказала: "Ну хоть руку пожму ему" (то есть, мне). Так вот короткое рукопожатие и составило нашу встречу. Но даже этого было достаточно для того чтобы подумать: "Хоть один человек нашёлся, которому не безразлично, что будет со мной".
Но наша встреча продолжалась считанные секунды. Это было как-то даже не по-людски, но иначе у нас не получалось.
Затем по дороге мы покупали самые различные продукты. Но казалось, что до конца лета настроение испорчено. Никуда не хотелось. Я канючил. И не озаботился тем, каково другим на это смотреть. Но так получается, что здравый смысл появляется лишь со временем.
А что сейчас? Ещё с конца июля по телевидению начали показывать десятисерийный фильм по роману Юлиана Семёнова "ТАСС уполномочен заявить". Радиопостановка по этому роману передавалась ещё в 1979 и 1980 годах. И тогда это было интересно. А теперь показывали фильм. Это политический детектив. Мне, правда, немного довелось читать и слушать произведений этого жанра. Вот как раз одним из них был роман Юлиана Семёнова "ТАСС уполномочен заявить". Из сюжета меня по-прежнему привлекала техническая сторона. Меня по-прежнему занимал вопрос, где найти такое средство звукозаписи, которое позволило бы мне со встроенного микрофона записывать на большом расстоянии, и чтобы при этом было высокое качество записи. Ведь то, что я слышал, впечатляло до невозможности: герой романа, агент ЦРУ США Джон Глэбб записал разговор полковника Славина и Зотова из соседнего дома, расположенного на расстоянии 500 м от дома, где они беседовали. В радиоспектакле было сказано, что записывал он на диктофон, у которого микрофон был спрятан в чехол, то есть, со встроенного микрофона. В глубине души я тоже мечтал о таком. Тогда бы я заседания кафедры записывал, и чтобы эти записи были бы высокого качества, и чтобы потом я мог бы без особых проблем эти записи обработать. И не думал я, что это только мечта. Да, высококачественная звукозапись существовала. Но, во-первых, эта техника могла быть только зарубежного производства, например, японского   фирмы "Sony", "Pанасonic, "Shаrp". Во-вторых, эта техника не любительская. Её, скорее, можно отнести к разряду шпионской. Широкой публике такую технику показывают только в таких вот фильмах, да ещё на выставках. Но всё равно воображение это будоражит. Да ещё необычное музыкальное вступление, которым открывалась каждая серия.
Впрочем, на этот раз нам не повезло. Казалось бы, отец всё просчитал. Но для того, чтобы попасть в Горьковское в точно назначенное время, пришлось нарушить правила дорожного движения. Отец попытался проехать на большой скорости, но ГАИ его наказало. А когда отец попытался оправдаться, что вот фильм хотелось посмотреть, автоинспектор с издёвкой сказал: "Ну теперь точно опоздаете!" И составил-таки протокол.
И всё-таки к середине последней серии мы приехали. И посмотрели. Впрочем, своего телевизора тогда на даче у нас не было. Приглашали нас Лина Ивановна, Лисичкины   так строились наши отношения тогда.
Вот я только что говорил, что из-за неудачи с Волоколамском для меня отношения с людьми потеряли всякий смысл. И вот только что я это утверждение опроверг. Значит, всё-таки был смысл? Вот теперь об этом и будем говорить. Однако всё-таки внутренне я не был удовлетворён.
Так случилось, что на следующий день мама пошла в лес, возможно, с Машкаловыми. Мы же с папой остались вдвоём. И тут у нас разыгралась неприятная сцена. Я ему снова высказал неудовольствие по поводу того, что снова с Волоколамском не получилось. Но папа-то тут не при чём. В глубине души я это понимал, но всё же эмоции меня снедали, и остановиться я никак не мог. Я совершенно явственно представляю себе, что мне придётся пережить за оставшуюся часть ремонта. И я сказал, что раз я не попал в Волоколамск, а они намерены продолжать ремонт, то пусть они найдут мне место, где я мог бы чувствовать себя более спокойно. Тут надо отметить, что отец не одобряет маминых усилий в связи с нашим последним ремонтом. Это связано с различными перестановками, возникающими в этой связи. Во всяком случае, когда мама вернулась, он передал ей мои слова. Что именно ответила мама, я не помню. А сказано было примерно так: "Ах так? Ну тогда можете не возвращаться, пока я ни сделаю ремонт". Такой её порыв внушал восхищение. Его можно было рассматривать как проявление большого мужества. Но под силу ли было ей в одиночку осуществить задуманное? Вот тут я засомневался: слишком уж много приходилось прикладывать усилий. Но мы, по крайней мере, замолчали. Мы также поняли, что бросать человека в таком состоянии нельзя.
В положенный срок мы поехали в Москву. Ремонт был сделан в полном объёме. А вообще-то не слишком сильно я его ощущал на себе.
Ну, а теперь вернёмся к рассказу о последующих событиях лета.
14. Зубная боль (продолжение)
Не знаю, случайно ли это совпало или нет, да только буквально на следующий день после возвращения в Горьковское после зеленогорско-ленинградской эпопеи, означавшей моё непопадание в Волоколамск, у меня разболелся зуб. Это был тот самый зуб, который уже болел в апреле. Казалось бы, выход один: когда болит зуб, надо идти к стоматологу. Но я был трусом. К тому же та история, которая произошла со мной в пятом классе, основательно доконала меня. Ведь тогда удалением зуба дело не ограничилось. Тогда ещё разрезали десну, ставили дренаж, потом его снимали. Удаление зуба и разрезание десны проходили под местным наркозом. Но, вопреки представлениям, которые культивировались в тот период, сама эта процедура проходила очень болезненно. И хотя само по себе разрезание десны было менее болезненным, но этому предшествовал ряд неприятных воспоминаний. К тому же вся эта история происходила не в нашей детской стоматологической поликлинике на Заневском проспекте, а на улице Комсомола. Когда мы с бабушкой пришли домой, я лёг. Меня трясло. А потом бабушка дала мне молочный суп, меня стошнило. Боль на месте удалённого зуба была не так сильна, но опухоль осталась. Это мешало принимать пищу.
На следующий день мама и бабушка одели меня, вызвали такси, и на такси повезли меня в эту поликлинику. И вот процедура разрезания десны была проделана. Но так появился страх перед зубным врачом. И не раз возникала ситуация, когда зуб начинал болеть. Но даже тогда до зубного врача я так и не доходил. Исключение составлял только девятый класс, когда меня всё-таки затащили к зубному врачу (она тогда была у нас в школе). Объективности ради надо сказать, что сильной боли я тогда не испытывал, но по инерции кричал. Это был единственный случай, когда меня подвергли лечению. Кстати, знаменательной эта встреча с зубным врачом была тем, что мне впервые поставили пломбу.
А дальше я жил в состоянии страха перед тем, что зубная боль может возобновиться в любой момент. И такие моменты время от времени возникали: в 1974 году около правого верхнего зуба появился желвак, потом в 1975 году. Потом уже в Москве: на втором и третьем курсах. Но тогда бабушка дала мне таблетку анальгина, и боль прекратилась. Почти три года зуб меня не беспокоил. А в апреле 1984 года он снова дал о себе знать. Это был всё тот же зуб, что и тогда, в 1968 году. Но к врачу мы не ходили. Пытались снять боль с помощью анальгина. На какое-то время боль отпускала, а потом возобновлялась вновь. Но в том же апреле боль как бы прекратилась. И вот теперь, в августе 1984 года боль возобновилась вновь. И тут он разболелся ни на шутку. И уж тут анальгином было не обойтись.
Особенно сильную боль я испытывал по ночам. Мне давали димедрол. После этого я успокаивался и даже засыпал. Но при этом оставалось ощущение, что боль никуда не ушла, а лишь несколько притупилась.
В ту пору у нас входили в моду разные методы псевдолечения, основанные на самовнушении. Особую популярность приобрела методика Куэ. Возможно, популяризаторы ухватили лишь один пункт. Он заключался в том, что пациент бесконечное количество раз повторял про себя: "С каждым днём мне становится всё лучше и лучше". Уверяли, что это помогает. Об этой методике я прочитал ещё в "Саге о Форсайтах". Её второе рождение произошло именно в 1984 году. И вот я повторял: "С каждым днём мне становится всё лучше и лучше". Но мне не становилось лучше. Даже временного облегчения не происходило. Так до конца пребывания в Горьковском я испытывал эту боль. Некоторые продукты действовали на мой больной зуб раздражающе. Я старался их исключить.
Так мы вернулись в Москву. Тут, казалось бы, и надо было бы сходить к врачу. Но я по-прежнему к этому не стремился. По-прежнему в качестве обезболивающего использовали анальгин, причём не только наш, но и болгарский. Его часто применял папа, у которого довольно часто случались истории, в том числе, и с зубами. Но и папа тоже боялся зубного врача, как он говорил, "Это у нас наследственность".
Мы не ходили к зубному врачу ещё и потому, что в тот момент у нас начался сезон простуд, целая полоса микроболезней.
И вот закончился 1984 год. До конца года я жил с этой болью. И вот в середине января 1985 года зубная боль как-то совершенно неожиданно прекратилась сама собой. В зубе что-то треснуло. Возможно, он сломался (и с таким явлением я тоже сталкивался). А после этого зубная боль прекратилась. Как оказалось, она не появлялась до 1988 года.
15. Евгений Львович находится у нас
Через день после нашей поездки в Зеленогорск, окончательно определившей мою судьбу в этом году, к нам приехали Бунины   Евгений Львович и Ирина Петровна.
У них была непростая жизнь. Оказывается, участок в Горьковском, на котором они жили на протяжении многих лет, им не принадлежит. У Евгений Львовича была ещё мать и сестра. И вот с сестрой были какие-то не понятные для нас отношения. Короче, с некоторых пор Евгений Львович, Ирина Петровна, Дима и Настя перестали жить в Горьковском. Участок достался сестре Евгения Львовича. С ними мы тоже когда-то поддерживали контакты.
А семья жила в Зеленогорске у сестры Ирины Петровны. Сложности возникали в их жизни.
Одновременно у Евгения Львовича возникали трудности, связанные с работой. Его деятельность была связана, среди прочего, и с тем, что он участвовал в разработке конструкции компьютеров для инвалидов. С одной стороны, это перспективная работа (с одной стороны, тем самым снимались барьеры между здоровыми и инвалидами в плане освоения и практического использования компьютерных технологий, а, с другой, открывались перспективы сотрудничества с другими странами). Правда, в 1984 году возможности для такого сотрудничества ещё были минимальными. Да к тому же наша экономика ещё не приняла того открытого характера, какой мы имеем сейчас. Но в рамках школьной реформы, о которой объявил Черненко, вводится предмет "основы информатики и вычислительной техники". Не оставались здесь в стороне и дети-инвалиды. В том числе, это относилось и к незрячим. Какая-то, хоть и недостаточная, валюта выделялась для приобретения за рубежом оборудования, необходимого для работы незрячих на компьютере, в том числе, и брайлевские дисплеи. Это были американские брайлевские дисплеи типа "Navigator". Некоторые из них благополучно дожили до наших дней. Тем не менее, встала стратегическая задача разработки отечественной техники подобного рода. И, как оказалось, Евгений Львович оказался в числе тех, кто принимал участие в разработке такой техники. Но, как и вся экономика, эта отрасль развивалась циклично. То и дело случались кризисы. Это приводило к потере работы. У Евгения Львовича это бывало несколько раз. А у него просто золотые руки, а потому он имел возможность быстро менять род своей деятельности. И нередко он превращался из инженера-компьютерщика в строителя и плотника. Он строил загородные дома для богатых людей, владевших участками в окрестностях Горьковского. Так было, в том числе, и в августе 1984 года.
Обыкновенно после завтрака он направлялся к месту своей работы. Обыкновенно она проходила довольно-таки далеко, например, в районе Голубого озера. К ужину он возвращался к нам. Вместе с нами ужинал, а затем ложился спать.
Но иногда происходило иное. Так бывало, например, когда мои родители ездили в Зеленогорск за продуктами без меня (а такое тогда происходило частенько). В такие моменты Евгений Львович оставался у нас дома. Во-первых, это лишний "глаз"   охрана вещей, а, во-вторых, он до какой-то степени опекал меня. Впрочем, это касалось лишь некоторых вопросов: беседы, прогулки. Но и этого было немало. В такие моменты мы с ним разговаривали. Эти наши разговоры касались тех вопросов, которые были связаны с моей ориентировкой в пространстве, да и жизни вообще. Евгений Львович видел, что у меня существуют некоторые проблемы. Да я этого и не скрывал. Это проявлялось и в мемуарах, так как я делал черновые магнитофонные записи, а ранее сделанные записи обрабатывал на бумаге. И вот он пытался принимать участие в их решении. В такие моменты, особенно во время наших прогулок, мы и беседовали.
Так, будучи специалистом высокого класса с разносторонней подготовкой, он обратил внимание и на проблему моего физического развития. А оно, увы, оставляло желать лучшего. И вот в один из таких дней он показал мне несколько несложных упражнений. Не могу сказать, что я их отверг. Наоборот, пытался их выполнять, во всяком случае, в его присутствии. По крайней мере, до конца пребывания Евгения Львовича у нас на даче (а оно продолжалось примерно три недели) я их выполнял. Правда, потом я об этом забыл. Другие заботы преобладали. Но дружеские отношения с Евгением Львовичем и с семьёй Буниных сохранялись у нас и в дальнейшем, о чём мы ещё скажем.
16. Третья поездка в Зеленогорск
А теперь я хотел бы рассказать о Марине, а, точнее, о том, что произошло в нашей жизни такого, в чём она участвовала.
К этому моменту произошло её расставание с первым мужем. Наметился второй, тогда ещё только друг. Впрочем, тогда мы его ещё не видели. Но слышали. Зовут его Владимир Павлович. Он по специальности врач-иглотерапевт. Это тогда тоже входило у нас в моду. Обычно это связывалось с китайской медициной. Но именно в 80-е годы эта методика стала распространяться и у нас. В начале лета 1984 года они с Мариной совершили путешествие в Армению. По отдельным Марининым высказываниям, можно судить, что там им очень понравилось. Но пока они отсутствовали, мы с мамой приходили к ним на дачу. Здесь мы встретились с женщиной, которая помогала по хозяйству ещё при Иване Даниловиче и Марии Даниловне.
Помню, что когда мы в первый раз туда пришли, на мамин вопрос, чем она сейчас занимается, она сказала: "Посуду мою". А потом со смехом добавила: "А посуда-то эта ещё с прошлого года накопилась".
А ещё я помню, что у Марины тогда была кошка (а то и две). Случай исключительный: ведь она предпочитала собак, а тут кошка. Так вот было их две. И вот эти кошки поймали мышь и стали с ней играть. Мышь пытается от них убежать, производит некий, как сказала мама, "стрекочущий" звук, а кошки не унимаются. В этой связи вспоминается пословица: "Кошке игрушки, а мышке   слёзки". Видимо, так и происходит.
Но всё это было в отсутствии Марины. В середине августа она вернулась в Ленинград.
Между тем, мы готовились к празднику, посвящённому 29-й годовщине свадьбы моих родителей. В рамках этой подготовки мы поехали в Зеленогорск. На этот раз ехали на электричке.
В Зеленогорске занимались, главным образом, покупкой продуктов к предстоящему празднику. Но, конечно, соблазнительным во время пребывания в Зеленогорске было поедание мороженого. И Марина предлагала мне туда сходить. Но я боялся из-за зубной боли. Я полагал (и не без основания), что такие сильные продукты, как мороженое, могут пагубно на это влиять. Поэтому, будучи заядлым любителем мороженого, сейчас я отказывался от него. А Марина продолжала меня "воспитывать" в том смысле, что надо было сходить к зубному врачу, и тогда бы мои опасения на сей счёт были бы напрасны. Но я трусил, боялся боли, которая, как мне казалось, усиливалась в связи с механическими воздействиями со стороны зубного врача. И всё-таки желание поесть мороженое взыграло. В конце нашего путешествия я съел мороженое. Моё предположение сразу не оправдалось. Поначалу боли я не почувствовал. Но и улучшения не произошло.
17. Четвёртая поездка в Зеленогорск
Продолжались приготовления к нашему празднику. Уже приехали первые гости   Евгений Львович и Ирина Петровна. Но оказалось, что не все продукты были куплены. Их предстояло докупить. А у меня проблема: раз я не попал в Волоколамск, я занимаюсь мемуарами. Писать предстоит много, так что, как говорится, можно неспешно излагать события своей жизни.
А Ирина Петровна предложила мне с ней и Настей поехать в Зеленогорск. Я согласился, хотя зубная боль по-прежнему донимала меня.
Итак, в середине дня, когда мужчины поехали на рыбалку, мы с Ириной Петровной и Настей поехали в Зеленогорск за оставшимися продуктами. Впрочем, у Ирины Петровны было и своё дело. В то время в Зеленогорске то ли работала, то ли отдыхала Людмила Борисовна, та самая, которая два года тому назад поразила меня своим исполнительским мастерством (тогда она сыграла на пианино пьесу "Октябрь" из фортепианного цикла П.И. Чайковского "Времена года"). И вот теперь Ирина Петровна собиралась встретиться с Людмилой Борисовной по поводу Настиных проблем.
И вот мы пошли на станцию. Через некоторое время подошла электричка. Мы сели и поехали. Путешествие в целом прошло без приключений. И вот мы прибыли.
Оказалось, что идти недалеко. Это школа (предполагалось, что это была мамина школа). Тогда, в 1979 году, мы с мамой дошли до неё, но внутрь не заходили. А вот теперь дошли. Оказалось, что здесь Людмила Борисовна с дочерью живут. Эта наша встреча происходила в кабинете русского языка и литературы. Здесь был поставлен диван. Я сел на этот диван. И мне самому вспомнилась наша школа, когда я там учился. Вспомнилось детство, то состояние, которое я в дальнейшем назову видением. Мне представилась Вера Степанова. Она сидит на диване. Поначалу она как бы думала, что бы ей такое предпринять. Можно, например, кататься по этому дивану, можно прыгать, постучать ручкой по спинке дивана. И вот она поочерёдно делает то одно, то другое. И я на короткое время ощутил умиротворение.
Людмила Борисовна угостила нас яблочным пирогом. Поначалу я усомнился: ведь зубная боль в этом случае могла усилиться. Но произошло чудо: она как бы отступила. Я почувствовал аромат и вкус яблок. И это был по-настоящему родной запах и снова ощущение детства. Запах этих яблок породил во мне массу воспоминаний. И мне представилось, что и я перебрался в эту школу. И так было хорошо, если бы я находился сейчас в санатории (хотя никогда в санатории не был, а окажусь в нём впервые только в 2017 году, и мои впечатления были весьма далеки от положительных). И вот если бы сейчас мне предложили переселиться сюда, я бы охотно это сделал. Правда, я даже не подумал, чего ради я бы переселился сюда, и что бы я стал здесь делать. Ведь Людмила Борисовна приехала сюда работать. Она массажист. А кто я такой? Впрочем, всё это промелькнуло в течение нескольких секунд. А что происходит на даче у нас? Готовится праздник. А что это означает? А это означает, что опять займут большой стол, который я уже давно считал своим рабочим столом, за которым я обычно пишу свои мемуары. А вот теперь моя привычная атмосфера будет разрушена. А почему бы этого не сделать на веранде? И зачем обязательно нужно спиртное? Не проще ли устроить на веранде чай с пирогом и вспоминать о чём-то далёком, но бесконечно дорогом. Однако вслух этих мыслей я не высказал. Только подумал об этом.
Наше пребывание у Людмилы Борисовны продолжалось менее часа. Выйдя из школы, мы ходили по ближайшим магазинам. Покупали оставшиеся продукты.
Затем мы пошли на вокзал. Через некоторое время подошла наша электричка. Мы сели и поехали. Наше путешествие прошло быстро. Примерно через 20 минут мы прибыли в Горьковское. Здесь происходил наш праздник. О нём я сейчас и расскажу.
18. Наш праздник
Он начался ещё в пятницу, когда приехали Бунины: Евгений Львович, Ирина Петровна и Настя. Дима по-прежнему обходил наше общество. Как обычно, праздник происходил в большой комнате, за большим столом. Мне это большого удовольствия не доставляло. Почему? По той причине, что с того момента, как я стал писать, моё рабочее место было определено за большим столом. Я считал его своим. Но в момент праздника меня сгоняли с насиженного места. Но этого мало: надо было снять со стола и куда-то переложить мои письменные принадлежности. Пока я обходился прибором, бумагой и грифелем, я, хоть и со скрипом, но всё же соглашался. Когда же появился магнитофон, у меня, как мне казалось, появились веские аргументы против такого перемещения. Но мама, проявлявшая особую инициативу, обычно настаивала на своём. Однако в этом году я сумел отстоять своё место. И не только отстоял, но даже в конце дня получил возможность писать мемуары с магнитофона. И не только писать, но и делать магнитофонные записи. Одна из таких записей была весьма примечательной. Но были большие вопросы о том, как её воспроизвести. И кассета могла пропасть чисто физически. И магнитофона того уже нет. Но есть воспоминание. В этой записи участвовали все. Все говорили одновременно, а потому можно было бы услышать всех. Но даже и в этом случае я услышал свой голос и обработал запись.
На следующий день в первой половине дня мужчины поехали на рыбалку. Мы же с Ириной Петровной и Настей поехали в Зеленогорск. Об этой поездке я уже рассказывал. А во второй половине дня праздник был продолжен.
Но, пожалуй, самым замечательным был третий день. В этот день приехали Татьяна Валентиновна и Юрий Константинович. Они только недавно вернулись из Литвы. Сейчас они привезли оттуда угрей. Мы их жарили, ели и вспоминали год 1964, когда покупали угрей в Горьковском.
А затем мы совершили поездку на Голубое озеро. Здесь и завершился наш праздник.
Складывалось впечатление, что на этом и закончилось лето. Но, как оказалось, это был ещё не конец.
19. Пятая поездка в Зеленогорск
Прошла неделя. За это время, вроде бы, не произошло ничего примечательного. Я гулял, писал мемуары, делал магнитофонные записи.
И вот снова приехала Ирина Петровна.
Первым замечательным событием в это время было мытьё в бане. У Буниных на даче была баня с колодцем, печкой и прочими атрибутами, которые относятся к бане. Начиная с 1980 года иногда наше мытьё происходило у них. Сейчас оно, как оказалось, было последним.
А на следующий день Ирина Петровна объявила, что мы поедем. А куда мы поедем? Этого она не сказала. Но я никуда не хотел ехать. Но Ирине Петровне я этого не говорил. У неё был какой-то невероятный талант убеждать в необходимости что-то делать.
И вот сейчас мы сели в наш автомобиль и поехали.
Приехали мы довольно скоро. Я был сильно разочарован. Ведь сейчас уже начались дожди. При этом дороги были мокрыми. Да и на машине было не проехать. И вспомнились дремучие муромские леса, куда купец дядя Семён и его племянник Антон заехали в поисках аленького цветочка. И стало не по себе. Впрочем, ни Бабы-Еги, ни Лешего, ни Кикиморы я не представил. Да и место действия иное (название "муромские" указывает на место действия). Значит, оно должно находиться вблизи города Мурома. Отсюда было моё представление о нём, как о сказочном городе. И только тогда, когда я учился в пятом классе во время решения одной арифметической задачи на движение, я с удивлением узнал, что всё-таки город Муром существует. Он находится во Владимирской области. Через него проходит железная дорога Москва-Казань (однажды доведётся по ней проехать).
Но мы были не в муромских лесах, а на нашем Карельском перешейке, на побережье Финского залива. Только приехали мы туда с другой стороны, куда прежде не заезжали. Местность казалась какой-то унылой, заболоченной. Ноги с трудом ступали в этой болотной жиже. Но приходилось ходить по ней.
А мама и Ирина Петровна искали и находили какие-то грибы и ягоды. А папа ловил рыбу. Но не знаю, что ему удалось поймать.
Вообще же наше пребывание в этой местности продолжалось около двух-трёх часов. Потом мы заехали в Зеленогорск, купили там продукты. После этого вернулись в Горьковское.
Это и было последним событием нынешнего лета. Мне же остаётся написать последние разделы этой главы. К ним мы теперь и приступаем.
20. Моё чтение
В этот период я прочитал небольшую повесть "Дискобар". Это полудетективное произведение из жизни милиции. Молодой лейтенант ведёт расследование сложного уголовного дела. Под видом дискотеки (дискобара) создаётся банда, в которую вовлекаются подростки. Хозяин этого сомнительного заведения фактически грабит посетителей, а полученные деньги можно потратить на решение серьёзнейшей и актуальнейшей проблемы. Как объясняет один из героев, "У всех ребятишек одна проблема   джинсы". А этот молодой лейтенант во время многочисленных бесед пытается убедить подростков в том, что такой потребительский подход не приемлем, что, например, знание хорошей художественной литературы не менее, а, может быть, более важно, чем те же джинсы, потому что это всё-таки штаны. Но один из подростков не соглашается с этим и пытается доказать самоценность джинсов. Словом, возникает спор, в котором нет победителей. Здесь каждый выбирает свой путь. Но, в конце концов, всё заканчивается благополучно. Банда разоблачена, а лейтенант может спокойно подготовить доклад о роли зарубежного детектива как средства анализа сложной криминальной ситуации. Такова эта книга.
(Продолжение следует)