Богиня страсти и любви

Это был один из тех снов, что не отпускают душу и после пробуждения, но держат её в странном, мучительном плену, где грань между сладкой грёзой и холодной явью стирается, как утренний туман. Словно кто-то безжалостный, играя, приоткрыл дверь в сияющий мир, где жила Она — моя богиня страсти и любви, — чтобы с первым лучом рассвета захлопнуть её с грохотом, оставив меня одного, оглохшего и ослепшего, на пыльном и пустом перекрёстке моей жизни. Я помню то чувство. Оно пришло не вдруг, не ослепительной вспышкой, а как медленно наплывающая тень, как далёкий, едва слышный звон, который постепенно заполняет всё вокруг, и вот уже нет ничего, кроме этого звона. Так и здесь: сначала была лишь бездонная, бархатная тьма, покой небытия, в котором не было ни мыслей, ни желаний, ни самого меня. А затем тьма эта начала редеть, словно её разбавляли водой, и сквозь неё проступили очертания невиданного мира.
Он не был похож на наш. В нём не было резких линий и кричащих красок; всё дышало мягкой, размытой акварелью, светом, который не падал ниоткуда, но был разлит повсюду, как нежнейшая улыбка. И в самом сердце этого света, в колыбели тишины и покоя, была Она. Я не мог бы сказать, как Она выглядела, ибо как описать словами то, что видишь не глазами, а самой сутью своей, каждым обнажённым нервом? Помню лишь бесконечную, нечеловеческую нежность во взоре, который был обращён на меня. В этом взоре не было оценки, не было любопытства; в нём была лишь бездонная, всепрощающая любовь, перед которой меркло всё. Она была не женщиной, но самой Любовью, воплощённой в неясном, трепетном облике, сотканном из лунного сияния и запаха ночных фиалок.
И как же чудовищно, как бессмысленно-жестоко было то, что случилось потом. Я потянулся к Ней всем своим существом, движимый не страстью, а тоской, великой и светлой печалью по дому, которого у меня никогда не было. И вдруг — странная дрожь пробежала по её чертам. Они, прежде такие ясные в своей туманности, начали колебаться, словно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем. Я с ужасом смотрел, как Её облик бледнеет, истаивает, превращаясь в колеблющееся марево. Вместо лица — пустота, вместо фигуры — зыбкий контур, что тает с каждым моим вздохом. Она не уходила, нет. Она просто переставала быть, как перестаёт существовать музыка, когда замолкает последняя нота. Я рванулся к Ней с криком, но голос мой пропал в вязкой, сгущающейся тишине. Я хотел удержать Её, вцепиться в тающий образ, но руки хватали лишь пустоту. И в тот самый миг, когда последняя искра её света готова была погаснуть, я проснулся. Сердце моё колотилось где-то у горла, безумным набатом отсчитывая секунды возвращения в постылую жизнь.
В комнате было серо и холодно. Утро только ещё вступало в свои права, и неверный, мутный свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я лежал на своей жёсткой, продавленной кровати, в своей убогой, до боли знакомой комнате, и чувствовал, как отвратительная, липкая действительность возвращается ко мне, как прилив, заливая грязной водой чистейший песок моего сновидения. Вот скрипнула половица сама по себе — небось, рассохлась от сырости. Вот проехала по улице первая телега, дребезжа и громыхая на всю округу, и этот звук показался мне кощунственно-громким, оскорбительным для моей утраты. Вот тикают часы на стене, отсчитывая мгновения моей казни. И боль, острая, нестерпимая боль утраты, захлестнула меня. Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не расплескать последние капли этого неземного ощущения. Я знал, я с ужасающей ясностью осознавал, что это был лишь сон, игра уставшего за день воображения. Но разве от этого было легче? Разве не сном, не галлюцинацией, не болезненным миражом является порой и сама наша жизнь, которую мы с таким упрямством считаем единственной реальностью? Где была грань? В том мире, который посетил я, или в этом, где тикают часы? Я не знал. Я знал лишь одно: я готов был никогда не просыпаться. Я готов был отдать все оставшиеся мне годы, все свои ничтожные радости и бесконечные страдания за один только миг того всеобъемлющего покоя, за один только отблеск того света, что сиял в Её неземных очах. Я готов был умереть для этого мира, чтобы вечно жить в том, другом, где она была моей богиней, а я — её единственным избранником.
За окном настойчиво каркнула ворона. Резкий, хриплый звук, полный тупого самодовольства и вековечной тоски. Она словно смеялась надо мной, над моей жалкой попыткой удержать невозможное. И смех её был страшнее любого проклятия. Я поднялся с кровати. Ноги были ватными, чужими, не слушались. В зеркале на стене мелькнуло моё отражение: бледное лицо с темными провалами глаз, лицо человека, который только что беседовал с ангелом и был изгнан обратно в ад. Я подошёл к столу, взял перо. Бумага была девственно чиста и пуста, как и моя будущая жизнь. Я обмакнул перо в чернильницу, и на белый лист упала первая чёрная капля, похожая на зрачок самой тьмы. Я напишу о Ней. Я расскажу миру о своём чудесном, проклятом сне, о своей несбывшейся любви. Может быть, в этом мучительном усилии, в этой попытке заковать призрак в слова, я обрету хотя бы тень покоя. Но я знал, что это ложь. Ни одно слово, даже самое выстраданное, не в силах передать того, что было. Моя богиня умерла с рассветом, и снова вокруг меня была лишь бесконечная, унылая, безвыходная пустыня. И вечный, ледяной ужас перед жизнью, в которой больше никогда не будет Её улыбки.