Скрипач дьявола

Каждый вечер в известном кафе на Коломенской, 9, скрипач выходил перед закрытием.
Публика всегда была одна и та же: усталые лица, скупые улыбки, красивые женщины. Гости пили, чтобы забыть о своих проблемах. Скрипач сел в углу, где свет едва касался пола, достал футляр и открыл его, не глядя, как будто знал, что внутри его кто—то уже ждет.
Он ни разу не взглянул на комнату. Скрипка тяжело лежала у него на плече, как будто принадлежала не ему. Дерево было теплым, хотя воздух в кафе всегда был холодным. Его пальцы без труда нащупали гриф — как будто кто-то другой помнил, куда им нужно идти. Смычок коснулся струн, и музыка полилась сама по себе.
После нескольких тактов разговоры стихли. Бокалы замерли на полпути к губам. Кто-то заплакал, сам не зная почему. Кто-то впервые за много лет почувствовал себя счастливым.
Музыка была божественной.
Не в церковном смысле, а в том, что заставляет человеческое тело чувствовать себя слишком маленьким для того, что оно вмещает.
Только один слушатель не замер.
Он всегда сидел в первом ряду, за маленьким столиком у сцены. Он приходил раньше всех и уходил последним. Он не пил. Он просто сложил руки на коленях и улыбнулся — спокойно, без восторга. Иногда скрипачу казалось, что эта улыбка появляется именно в тот момент, когда скрипка берет первую ноту.
Скрипач впервые заметил его много лет назад. Тогда он еще сомневался в себе: стоит ли ему продолжать, достаточно ли он хорош, не обманывает ли он себя. После концерта мужчина подошел к нему и заговорил, не смотря в глаза.
“Ты можешь играть лучше”.
“Лучше для кого?” - спросил скрипач.
“Для всех”, - ответил мужчина. “Но в первую очередь — для нее”.
Он не уточнил, кого имел в виду.
Да и не было необходимости спрашивать.
Не было никаких переговоров. Ни слова о цене. Никаких подписей кровью. Только ощущение, что скрипка в тот вечер стала тяжелее, а защелки на футляре - крепче. С того дня музыка изменилась. Она стала глубже. Более точна. Беспощадна. Люди возвращались снова и снова, хотя и не могли объяснить почему.
И скрипач перестал видеть сны.
По ночам ему иногда казалось, что кто—то в темноте проводит пальцами по струнам - осторожно, как по воспоминаниям другого человека. Он просыпался с ощущением, что опаздывает на свой собственный концерт.
Каждый вечер он ощущал пустоту в том месте, где когда-то что-то болело. Плечо больше не болело — как будто боль ушла в дерево. Пальцы больше не ныли — как будто струны взяли все лишнее на себя.
Иногда он пытался играть по—другому - легче, теплее. Затем мужчина в первом ряду перестал улыбаться. Скрипка отозвалась глухо, словно обидевшись. Звук оборвался, словно голосу запретили говорить правду.
В тот вечер, когда зал был особенно пьян, а ночь была особенно долгой, скрипач наконец поднял глаза. Он посмотрел прямо на человека в первом ряду.
“Я уже все отдал”, - тихо сказал он, не прерывая мелодии.
Мужчина медленно положил руку на стол.
В тот же миг смычок дрогнул, как будто кто—то схватил его.
Музыка оборвалась не сразу. Заключительная нота повисла в воздухе, как затаенное дыхание. Аплодисментов не последовало — люди не сразу вспомнили, где они находятся.
Скрипач долго смотрел на скрипку, прежде чем положить ее обратно в футляр. Защелки захлопнулись сами собой с сухим удовлетворенным щелчком.
С тех пор скрипка больше не звучала в кафе на Коломенской, 9.
По крайней мере, так говорили люди.
Но иногда, поздно ночью, прохожие останавливались. Им казалось, что они слышат какой—то тонкий звук изнутри - не мелодию, а пробу. Как будто кто-то учился играть, вспоминая руки другого человека.
И если бы в этот момент кто-нибудь выглянул в окно, то увидел бы пустую сцену,
и в первом ряду кто-то сидел, терпеливо улыбаясь.