Санта-Барбара, Московская область 1

Глава первая, в которой мы с мамой едем на дачу.


Мы с мамой переехали на дачу, вернее, не переехали, а сбежали. Однажды, серым и сырым мартовским утром, мы с мамой сбежали из нашей трехкомнатной квартиры, сбежали от моего отца и отправились жить на дачу к дедушке. Дедушка мой в ту пору ослеп, свалившись с лестницы и сильно ударившись головой. Он повредил себе глазной нерв, свалившись с площадки второго этажа на первый, и после этого видеть он уже ничего больше не мог. Только отдельные, расплывчатые силуэты он еще мог различить, но больше - ничего. Старые, раскидистые яблони чернели в глубоких, подтаявших уже немного сугробах, когда мы в то утро добрались до дедушкиной дачи. Моя бабушка к тому времени уже не была с нами, и дед жил один. К тому же, он начал сильно пить после ее кончины, сильнее, чем обычно, во всяком случае. Бабушка моя четыре года лежала в постели, перед тем как заснуть навсегда. Она заснула и не проснулась однажды утром, попросила дедушку принести ей завтрак, и умерла, пока дед варил ей кофе. Вот и все. Вот и все. Вот и все. Бабушка давно хотела умереть: ей не нравилось лежать в постели без движения, она хотела ходить, сажать огурцы и помидоры в оранжерее, прореживать морковку, собирать черную смородину с кустов… но уже за четыре года до своей кончины она слегла окончательно, и больше уже не поднялась: у нее случился инфаркт. Когда же ее спасли, оказалась, что она очень недовольна своим чудесным спасением:
- Зачем вы вернули меня оттуда? Мне были так хорошо… - так сказала бабушка, с досадой, и по этому ее откровению мы все вдруг поняли, что есть Рай, где-то там, пусть очень далеко, но попасть туда можно очень, очень быстро, после обширного инфаркта миокарда. Когда бабушка наконец заснула навсегда, так и не испив принесенный дедом кофе, она лежала потом в гробу между двух окон, что выходили в яблоневый сад, и у нее было такое светящееся, удовлетворенное лицо и казалось даже, что она слегка улыбается.
- Ну, наконец-то я там… в раю… и не смейте больше забирать меня оттуда! - так говорил весь облик бабушки, когда она лежала в гробу, меж высоких узких окон, что смотрели в яблоневый сад.
Мама горько рыдала, когда бабушка ушла от нас в рай, а я - нет. Мне вдруг стало понятно, что бабушка давно стремилась в рай, и задерживать ее в скорбных земных обителях на пути к обителям райским было бы неправильно. Да и как мы могли задержать ее, если сам Всевышний вдруг позвал ее к себе в то утро, еще перед завтраком?

Мне было семнадцать лет, когда бабушка ушла от нас в Рай. Я тогда только что закончила школу. Когда дедушка остался один, у него вдруг начались приключения романтического свойства. Дедушке тогда было 72 года. Для начала, он чуть не женился на соседке по даче Евдокии Иванне, которая проживала в малюсеньком дощатом домике по правую сторону от нас, сразу за собачьей будкой и раскидистыми кустами ирги. Но потом, находясь в подпитии, он свалился с лестницы и ослеп. И это несколько помешало его романтическому устремлению по направлению к Евдокии Иванне, «Прекрасной Евдохе», как уничижительно звала ее мама. Мы все боялись, конечно, что он на этой Евдокии женится и тогда отпишет ей нашу дачу, крепкий домик из белого кирпича с красной черепичной крышей, такой островерхой , что под крышей помешалось сразу две спальни: наша с мамой и дедушкина. Дедушкина спальня выходила своим окном в яблоневый сад, и считалась одновременно библиотекой: здесь были огромные встроенные шкафы с массой книг. Книги варьировались по темам от детективов Конан Дойля до журналов Юный Натуралист за последние лет десять… Но вот, выпив несколько стаканчиков самодельной бормотухи, дед упал с лестницы вниз. Вообще, с этой лестницы мудрено было не упасть: ступеньки были скользкие, полированные, блестящие от коричневой краски, а на втором этаже не было перил, и небольшая лестничная клетка не была ничем отгорожена от крутого лестничного проема, и запросто можно было подойти к самому краю, за которым уже была шахта винтовой лестницы. Я никогда не падала с этой лестницы только потому, что привыкла карабкаться вверх и вниз еще совсем маленьким ребенком, и поэтому я взлетала вверх по лестнице очень быстро, чуть дотрагиваясь до ступенек босыми ступнями. Мои ноги сами помнили, где надо было свернуть немного налево, следуя за плавным поворотом лестницы. Мои ноги помнили, какой высоты были ступеньки. Это и неудивительно: кажется, я начала карабкаться вверх по этой лестнице еще до того, как я начала хорошо осознавать, что я есть. Перил на этой лестнице никогда не было, от слова совсем. Почему - не знаю, но перил - не было. И надо было держаться руками просто за бледно-салатовые стены, карабкаясь по лестнице наверх.

И вот мы сбежали на дачу к дедушке. Сбежали из города. Сбежали насовсем. Нам с мамой надо было бежать: правду сказать, бежать нам надо было давно, но мама боялась. В городе у нее была работа, которую она любила, в городе же была и школа (которую я ненавидела, если положить руку на сердце). Итак, положа руку на сердце, можно сразу сказать, честно и без прикрас: я научилась ненавидеть именно там, в школе номер десять нашего маленького городка. Для начала, я возненавидела мою первую учительницу, Галину Алексеевну Кротову, ну а уже потом, познакомившись и с другими учителями этой школы, я возненавидела всю школу целиком. У меня вызывали омерзение многочисленные потные, плохо помытые двоечники нашего класса, что постоянно срывали уроки, у меня вызывала рвотный рефлекс учительница географии, которая орала на всех детей, с четвертого класса и по десятый, включительно. Да. Я думаю, нашей географичке больше всего на свете хотелось бы пороть всех нас, но в школе это было не принято, и поэтому она со всего размаху била указкой по столу, очевидно, вымещая свою злобу на деревянном столе, в отсутствие розог. Но уволить такую географичку из нашей школы никто и никогда бы не осмелился. Это впринципе удивительно, но та самая тетка, притворявшаяся педагогом, от крика которой дрожали оконные стекла, была заслуженной учительницей. Звали ее Зинаида Дмитриевна Динозаврова (прим. Автора: фамилия изменена). И под этим неблагозвучным именем и совсем уж доисторической фамилией скрывался монстр, который терроризировал всю школу номер десять долгие годы.

Итак, мы сбежали. Но сбежали мы не от Географического монстра Зинаида Дмитриевны, мы сбежали от моего папы. Как это ни прискорбно отметить, мой папа тоже был монстром, и уже давно. От его воплей тряслись тарелки на кухне, а я стояла напротив стола, закрывая своим телом тот ящик, в котором хранились ножи. Ножи были острые, и мне не хотелось, чтоб папа в порыве ярости выхватил из ящика кухонного стола нож. Еще тогда, когда папа стал громко кричать, я уже понимала, что столько ярости и острые кухонные ножи были опасным сочетанием. Я была тогда в третьем классе, или в четвертом? Не помню. Но я отчетливо поняла, что мне надо было закрывать своей спиной тот ящик кухонного стола, где были ножи, во избежание неприятностей. Какие это могли были быть неприятности, мы с мамой понимали хорошо. Одна из наших соседок не выжила после кухонной ссоры со своим мужем. Семнадцать ножевых ранений. Она лежала в гробу белая, как мел, печально пели похоронные трубы, а ее маленькая беленькая дочка, моего возраста, сидела на краю песочницы и рыдала. Я была в таком шоке во время дворовых похорон соседки, что я даже не помню, почему я не подошла тогда к этой девочке. Почему не обняла ее? Ведь я же стояла рядом, и мне тоже было семь лет… Или, может быть, восемь. Так или иначе, но после похорон соседки я начала закрывать своим телом кухонный ящик с ножами. Теперь, чтобы выхватить нож и зарезать маму, папе пришлось бы для начала сразиться со мной. А у меня, уже в возрасте семи лет, были большие передние резцы с огромными, видимыми зазубринами. У меня были острые коленки и быстрые рефлексы. Так что, отбить своему крикливому папаше яйца я могла на раз-два-три. Уже в возрасте семи-восьми лет я была морально готова к сражению с папой, и он сам научил меня этому: когда меня обижали в школе, сам папа всегда говорил мне: «А ты что стоишь? И ты наподдай им!» И вот, усвоив этот немудренный урок по самозащите, я знала: если папа нападет первый, ему не жить. Мои острые коленки вонзятся ему в пах, мои острые зубы откусят ему пальцы… Страх смерти? Что это? Именно там, на нашей кухне, я вдруг поняла, что страх смерти - это роскошь, ненужная солдатам перед сражением. Даже если это было сражение с собственным отцом, а солдату было восемь лет. Да, я боялась того, что мой папа убьет маму. Но это не был страх смерти. Это был страх заботливой мамочки, которая разнимает двух подравшихся дошколят в песочнице. Да. Мне приходилось быть мамочкой своим поссорившимся родителям. Они как бы продолжали проживать свое второе детство, постоянно цапаясь на кухне. Может, это было потому, что у них в детстве не было детства. Так однажды заметил Чехов, и это очень горькое наблюдение полностью подходило моим родителям. У моих родителей в детстве была война. Эвакуация в Свердловск - у мамы, потеря отца - у моего папы. Папа на какое-то время, в возрасте шести лет, потерял обоих родителей, поскольку моя бабушка во время войны сидела в тюрьме, за кражу куска хлеба из булочной. Потом, когда она уже вышла из тюрьмы, было уже поздно: мой папа получил такой жизненный урок, после которого он орал благим матом до конца своих дней. Не знаю, почему мат называется благим? Ничего благого в тех выражениях, что использовал на кухне мой папа, не было. Папа ругался целыми сложносочиненными предложениями, из которых к цензурным можно было отнести только междометия. Да и то - с натяжкой.

И вот мы сбежали от папы. Побег растянулся по времени на десять лет: я прожила все это время, постоянно гадая: разведутся мои родители или нет? Чем закончится очередной кухонный скандал? Он нас прикончит, или нет? Я откушу ему палец или у меня не хватит сил, если он бросится на маму? Мое колено полностью предотвратит появление на свет моих младших братьев и сестер, если папа вдруг опять женится? Другими словами, отобью я ему яйца своим коленом, или нет, в ходе кухонной драки? Вот такие интересные мысли проносились в моей голове, пока Зинаида Дмитриевна по кличке Зинда орала что-то там такое малоинтересное на темы экономической географии. Экономическая география всегда была очень странной наукой, сама по себе. Мы никогда не учили столиц Европейских государств, нам до лампочки были все Американские штаты, и все страны Южной Америки. Но мы почему-то всегда очень тщательно изучали, какие есть полезные ископаемые в Африке. И я тогда еще не могла понять, почему от нас так далеки страны Европы, почему нам по барабану Американские полезные ископаемые, и почему нам так близка эта далекая и жаркая Африка? Даже Доктор Айболит ехал всегда почему-то в Африку, оставляя без внимания больных морских котиков Гренландии, жирафов со сломанными шеями в Австралии, и пингвинов, которые могли мерзнуть, как цуцыки, в своей Антарктиде…

Прим. Автора: вместо жирафов со сломанными шеями читайте - кенгуру с оторванными сумками. Я не уверена, что жирафы водятся в Австралии. Зинаида Дмитриевна забыла нам об этом рассказать.