На тот большак, на перекрёсток

Жара спадала, воздух редел, и до моего мезонина начинали доноситься гулы автомобильных моторов с Большой дороги.
Я выключал ноутбук, а вместе с ним и читчика в голове, со слов которого печатал текст.
Теперь этот говорун был мне не указ.
Теперь трубач-волторнист с большака трубил подъём и увлекал меня на асфальт. На то бревно у остановки автобуса, сидя на котором я праздным соглядатаем на закате дня обычно устраивал смотр проезжающим машинам.
В этих прогулках я будто бы репетировал свой неминуемый отъезд из деревни в конце лета, разведывал путь отхода, не случилось ли какого-нибудь завала, разлива реки.
А может вдруг взяли и перенесли остановку автобуса за неимением желающих для посадки у этого перекрёстка…
Просёлок выводил меня из лесной чащи на светлую росстань.
Ещё издали радовала глаз застывшая лава чёрного битума.
Великое благо человеческого гения – эта ровная и прочная дорога, суть Свобода, которой в своё время не преминул воспользоваться и я, и тысячи моих земляков.
Здесь на перекрёстке останавливался автобус до железной дороги, - с её уже абсолютной Свободой. Отсюда мы уходили в Мир. На просторы Человечества. В большую жизнь. В институты и на заводы, в квартиры и театры, на бульвары и площади. Жили взахлёб. Преображались. Приезжали в деревню на побывку, на показ. Неделя, две и - гуд бай, деревня.
Где таится Ужас деревни? – спрашивал я себя на этом перекрёстке, устраивая костерок из свёртка старой газеты. – Где обитает тот ночной Страшила в белой хламиде с горящим взором, или замшелый болотный зверь со зловонным дыханием, от которых бежали все мы. В папоротнике оврага? В заброшенном колодце? А может, в крысином подпечье или в самом огне печи, или даже в дыме из трубы?
Или в духе вечной деревенской тоски, тоски зелёной от избытка травы и листьев?
Или всё зло сосредоточено в этом перекрёстке, обещающем свободу от деревни?
Не зря же приверженцам деревенской жизни эта скоростная трасса видится   щупальцем левиафана, проникшего в их малую родину. Кажется им, что мышца этого чудовища асфальтовой петлёй захлестнула трудовой народ и уволокла в неведомые дали на погибель.
Хотя, конечно, и для местных хулителей всевозможных свобод этот перекрёсток вовсе не проклятое место.
И всякая плачея, и вопленица по старине, выходя на этот перекрёсток по житейской надобности, всё же озаряется каким-то особенным светом, поправляет платок на голове, туже подпоясывается и стремит по асфальту свой путь либо влево - в «город», - бывший райцентр, либо садится на бревно в ожидании автобуса - на «станцию».
И зажигает свой костерок…   
Я жадно всматриваюсь в каждый проезжающий автомобиль. Пьянею от обдувов их масс и окриков двигателей.
Кажется, машины возникают из ниоткуда и уносятся в никуда. Растворяются где-то в пучине страны по обеим сторонам от этого перекрёстка.
Возвращаются только рейсовые автобусы.
Автобусы ходят по кругу.