ДвоюРодные. Глава восемнадцатая. Слова и дела

Глава восемнадцатая. Слова и дела.

Воздух в доме после отъезда Кати в село к родителям стал не просто тёплым, а вязким и тяжёлым, как будто сама тишина впитала вчерашнюю ложь и теперь давила. Бабушка Маня, стараясь разрядить это необъяснимое напряжение, зажгла спираль от комаров и включила телевизор. На экране разворачивался «Клон».

Петя сидел за столом, спиной к телевизору, с озлобленным видом пытаясь собрать разобранный магнитофон. Пластиковый корпус не поддавался, детали выскальзывали из пальцев. Каждый вздох бабушки, восхищённо ахавшей над Лукасом, каждый пафосный диалог отдавались в нём глухой досадой. Он не просто ворчал – он злился. Злился на этот дурацкий сериал, на этих выдуманных людей, которые орали о любви на весь мир. Злился, потому что их театральные страсти били прямо по его вчерашнему, мелкому и трусливому предательству. Но больше всего его бесило смутное, назойливое ощущение, будто он смотрит в кривое зеркало.

«Вот этот Лукас, — думал Петя, вжимая отвёртку в упрямый паз. — Ноет, умоляет, лезет к этой своей… Жади. Словно без неё света не видит. Слабость. Чистая слабость». 

И тут же из самых глубин, где пряталось всё непонятное и поэтому опасное, всплывала мысль: «А я?..» 

Он тут же гнал её прочь. Нет, он не такой. Он не ноет. Он не лезет. У него всё под контролем. Соня рядом, они общаются, всё нормально. Но почему-то от этого «всё нормально» в груди стало тесно и душно, как в той предгрозовой веранде.

«Слабак», – сказала Жади на экране. И Петя почувствовал, как сжимаются его кулаки. Гайка, которую он зажимал пальцами, впилась в кожу. 

«А я не слабак. Я просто… не дурак. Кричать о чувствах на весь мир — это не сила, это истерика. Мы не такие. У нас всё по-другому». 

Он бросил взгляд на Соню, сидевшую с бабушкой. Она смотрела куда-то мимо экрана, и в её позе была какая-то отстранённая хрупкость, которая внезапно, против его воли, напомнила ему Жади — не ту, что на экране кричит, а ту, которая молчит и отворачивается. Эта подсознательная параллель — он и Лукас, она и Жади — обожгла его, как током. 

«Чушь какая, — яростно отругал он себя. — Какая Жади? Соня — это Соня. А я – это я».

Но оправдание «у нас всё по-другому» не ложилось на душу плавно, а цеплялось за неё, как та гайка — больно и неотвязно. А что, если «по-другому» — это и значит «не так, как у всех, не так, как в этих дурацких сериалах, где всё просто»? Может, их странная тишина, их умение молчать и понимать с полуслова — это и есть та самая, настоящая… Он даже мысленно не решался закончить это слово. Любовь. Это слово было из лексикона «Клона», из мира громких скандалов и страданий, к которому он не имел никакого отношения. Он просто… ценил её. Как ценишь исправный инструмент или надёжного напарника в игре. Да.

Соня сидела рядом с бабушкой, но не видела экрана. Через отражение в зеркале она видела его сгорбленную спину, это упрямое, воинственное отворачивание. В её ушах ещё звенело: «Пять. Алёна». И теперь вопрос, мучивший её во время серии, приобрёл новые, жуткие грани.

«А если бы… что-то нас развело? Стал бы он бороться? Как этот Лукас? Или махнул бы рукой — «ну что ж, раз у неё там Илья, а у меня тут Алёна, то и ладно»?»

Внутри всё сжималось от холодной пустоты.

— Вот и правильно, — вдруг громко, резко сказал Петя, комментируя уход Лукаса. В его голосе звучала не просто критика, а какая-то личная, жёсткая убеждённость, выстраданная за сегодняшний день. — Чего биться-то головой о стену. Если человек не хочет – значит, не хочет. Силы жалко.

Эти слова, «силы жалко», ударили Соню, как пощёчина. В них она услышала оправдание всему: и его вчерашнему молчанию, и её собственной трусости.

«Значит, наша… — она споткнулась о слово, — наша связь – та, где силы жалко. Жалко сил на правду, на риск, на борьбу. Какая же это…»

Она не закончила. Не решилась назвать это тем словом, которого они оба так явно боялись.

Бабушка щёлкнула выключателем, закончились титры.

— Ну вот, — вздохнула она, косясь на странно молчаливую внучку и взвинченного внука. — Что-то вы сегодня оба не свои. Пойду чайник поставлю.

Она ушла, оставив их в опустевшей, звенящей тишине. Комар жалобно пел у уха.
Петя швырнул отвёртку в ящик. Ему нужно было срочно разрушить эту невыносимую тяжесть, этот ком в горле, который образовался после его же собственных слов. Разрушить хоть чем-то знакомым и простым.

— Ладно, хватит киснуть из-за чужой ерунды, — буркнул он, не глядя на Соню. — Пошли лучше в «Денди» гонять. Я тебе в Mario новый уровень прошёл, посмотришь.

Это было бегство. Предложение вернуться в пиксельный мир, где всё было ясно, где не было этих дурацких имен, где можно было просто быть напарниками, не думая о том, что твой союзник только что назвал другое имя своей «суженой», и не мучаясь вопросами, кто в их немой паре Лукас, а кто — Жади. В игре роли были четки: он — лидер, она — последователь. И это было безопасно.

Соня вздохнула и поднялась. Её движения были медленными, будто через сопротивление воздуха. Проходя мимо него, она едва не задела его плечо, и оба инстинктивно отшатнулись, как от раскалённого железа. Прикосновение сейчас было бы невыносимо. Оно могло разрушить хрупкую договорённость о перемирии, которую они только что заключили молчанием, и обнажить ту самую стену, что выросла между ними — стену из невысказанных вопросов и непроизнесённых имён.

Сопротивляться было бессмысленно. Серия и правда была дурацкой. Но вопросы, которые она обнажила, нет. Они остались. Спрятанные поглубже, как заноза, которая будет ныть при каждом движении.

***

Ночь опустилась на деревню. Жара стояла под потолком густым маревом, и между их кроватями зияла незримая пропасть. Расстояние в два метра казалось непреодолимым. Отъезд Кати оставил их наедине с последствиями её игры, и это одиночество давило, холодное и невысказанное.

Петя лежал на спине, уставившись в потолок, и ему казалось, что он физически чувствует эту стену — плотную, упругую, как натянутая простыня. В голове тупым молотком стучало: «Алёна, Алёна, Алёна…» Не потому что думал о ней. А потому что это имя стало кодовым замком, которым он захлопнул дверь перед чем-то огромным и пугающим. 

«Почему я не сказал "нет"? Чтобы не выглядеть трусом перед Катькой? Чтобы она отстала? Или… чтобы самому поверить, что у меня есть какая-то другая, простая жизнь, в которой нет этой вечной занозы в сердце под именем Сонька?» 

Он краем глаза видел её силуэт на соседней кровати, неподвижный и отстранённый, и злость – на себя, на ситуацию, на весь мир – клокотала внутри. И снова, против воли, всплыла параллель: он, лежащий здесь и злящийся в темноте, и тот идиот Лукас, страдающий по своей Жади. 

«Я не он, — мысленно выкрикнул он. — Я не страдаю. Я… просто не понимаю, что происходит. И мне это не нравится».

Соня лежала, прислушиваясь к его дыханию. Оно было не ровным, а порывистым. Она думала о его фразе: «Силы жалко». Эти слова обжигали сильнее, чем любое открытое признание в нелюбви. Они значили: «Ты не стоишь того, чтобы за тебя бороться. Ты не стоишь даже правды». А её собственный «Илья» висел между ними таким же трусливым, жалким фантомом.

«Мы не слабаки, как Жади и Лукас, – думала она с горькой иронией. – Мы умнее. Мы просто солгали друг другу. Какая уж тут сила… Какая уж тут любовь...»

— Спишь? — прошептал он вдруг, и шёпот в тишине прозвучал как выстрел.
— Нет, — так же тихо отозвалась она, не поворачивая головы.
— И я не сплю.

Они помолчали. Тишина снова начала сгущаться, угрожая стать непробиваемой.

— Сонь? — снова начал он, и в голосе прорвалось то напряжение, что копилось весь день.
— М?
— Вот эта дура из сериала… которая Лукаса. Она ему сказала: «Ты слабый». А с чего она взяла?

Вопрос был не про сериал. Это был зондирующий снаряд, выпущенный в темноту. Это был крик о помощи, замаскированный под философствование. 

«Скажи, что она не права. Скажи, что кричать о своих чувствах — это слабость. Скажи, что наша тишина — это сила. Оправдай меня. Оправдай нас».

Соня наконец повернулась к нему в темноте.

— Не знаю… Наверное, за то, что он так… ноет и умоляет. Как будто без неё жизни нет. Это же… унизительно как-то.
— А как надо? — Петя повернулся на бок лицом к ней. В полумраке его глаза были двумя тёмными, горящими точками. — Вот если бы он взял и ушёл сразу, гордо, и больше не оборачивался — это сильно?
— Сильно… но, наверное, не по любви, — нерешительно сказала Соня, сама запутываясь. Она ловила его мысль. Он искал оправдание не только себе, но и той модели отношений, в которой они теперь оказались. — Если любишь по-настоящему, разве можно вот так взять и уйти?
— Значит, если любишь — надо унижаться? — в его голосе зазвучало не рациональное несогласие, а почти вызов. Он защищал свою позицию, свой выбор молчания, свою бегство от слова «любовь». Он защищался от Лукаса внутри себя.
— Не унижаться! А… бороться как-то иначе. Не словами, а… — она искала пример, который сработал бы для него, для этого мальчика, понимавшего мир через действия, и нашла. — Как в том фильме про войну. Там солдат не ноет, он просто делает своё дело. Даже если трудно. Молча.
— То есть ты за «дела», а не за «слова», — заключил Петя, и в его тоне прозвучало облегчение, будто он нашёл спасительную инструкцию.

Это была отличная отмазка. Их молчание, их ложь, их неспособность назвать вещи своими именами — это не трусость, а какое-то высшее, молчаливое понимание. «Дела» — вот что важно. Не глупые признания. Не сериальные страсти. Они — солдаты какой-то своей тихой войны. И это звучало по-мужски. Это звучало правильно.

— Да, наверное, — согласилась Соня, и её собственное слово «дела» упало в темноту с глухим, фальшивым звуком.

Что за «дела»? Собирать малину вместе? Молча проходить уровни в «Денди»? Это была не жизнь, а её безопасная, бесплотная симуляция. Но она кивнула в темноте, будто он мог видеть.

— Дела важнее. Слова… они могут быть ложными. А дела — нет.

Она произнесла эту фразу, и её же собственные вчерашние слова-ложь отозвались в ней тихим укором. Но договор надо было скреплять.

— Вот и я о том же, — удовлетворённо, почти победно сказал он, снова ложась на спину.

Внутри что-то успокоилось. Он нашёл формулу. Лукас слаб, потому что говорит. Они сильны, потому что молчат и делают. Это было гениально и просто.

— Поэтому тот Лукас — тюфяк. Надо было не ныть, а… ну, не знаю. Найти способ быть рядом, полезным. Чтобы она сама поняла. А он ревёт, как белуга. Надоело.

Они замолчали. Консенсус был достигнут: они не Лукас и не Жади. Их… их всё — другое. Тихая. Основанная на делах. На том, что они просто рядом. Это звучало утешительно. Это почти позволило дышать свободнее, сквозь ту самую стену.

— Сонь, — снова начал он, и на этот раз голос его был тише, беззащитнее, ребячливее. — А мы в следующем году опять будем так? Вот всё… всё как сейчас?
Вопрос висел в воздухе.

«Всё как сейчас» — это что? Это — вот эта трещина молчания под тонким льдом их новой «сильной» доктрины? Это — незнание, о ком на самом деле думает другой, притворяющееся благородным невмешательством?

Соне стало нестерпимо жалко — и его, и себя, и эту хрупкую лодочку из умных слов, в которой они пытались пересечь океан невысказанного. Её рука сама потянулась через разделяющее их пространство, но остановилась на полпути, сжалась в кулак и упала на одеяло. Прикоснуться сейчас значило нарушить только что принятые правила «дел, а не слов». Прикосновение было бы словом, криком, признанием слабости.

— Конечно будем, — сказала она так твёрдо, словно вбивала гвоздь в крышку собственных сомнений. — А куда мы денемся? Ты же обещал на своём первом мопеде меня покатать. Буду  тебе плечи мять от страха.

Он тихо рассмеялся в темноте — низким, грудным смехом, который был только для неё. И в этом смехе было облегчение, возвращение на знакомую, безопасную территорию шуток и будущих планов.

— Будешь, — согласился он. — Ещё как будешь.

Они замолчали, слушая назойливое стрекотание кузнечиков за окном. Казалось, шторм миновал. Они нашли общий язык. Они решили, что их странное, не названное чувство — не про слова и драмы, а про тихое, молчаливое присутствие. Это была красивая, удобная, спасительная теория.

Но когда Петя заснул, его дыхание став ровным, Соня ещё долго лежала с открытыми глазами. Их «тихий разговор» повис в воздухе комнаты не успокоением, а тяжёлым саваном, наброшенным на всё живое, что ещё могло быть между ними. Они не решили ничего. Они лишь договорились не трогать больное место. Договорились, что их чувства не нуждаются в громких словах, в признаниях, в борьбе.

И в глубине души, куда не добирался свет луны, она с холодным, ясным ужасом понимала: эта молчаливая, «сильная» версия любви, которую они только что сконструировали в темноте, была любовью калек. Любовью, в которой оба боялись сделать лишний шаг, сказать лишнее слово, чтобы не обнаружить, что под ногами нет почвы, а есть лишь тонкий лёд над пропастью вчерашней лжи. И самое страшное было даже не в том, что он, возможно, думает об Алёне. А в том, что она теперь боялась спросить. Потому что спрашивать — значило быть слабаком, быть Лукасом, разрушителем их нового, хрупкого мира тишины. А они с Петей только что поклялись в темноте, что они — не слабаки. Они — сильные. Молчаливые. Их любовь (пусть даже и безымянная) будет тихой и удобной, как эта комната, где каждый знает своё место по разные стороны невидимой стены.

И от этой мысли, от этого добровольного заточения в красивую, безопасную клетку взаимного непонимания, по спине пробежал ледяной озноб, хотя жара под потолком не спадала ни на градус.