Четыре сезона жизни. Осень

III Осень

Красный лист по озеру плывет,
А за ним летит снежинок стая,
А любовь смеется и поет,
Ни зимы, ни осени не зная.
Е. Долматовский

Как чувствуешь чужой души участье,
я чувствую, что ночи звезд полны,
а жизнь летит, горит, и гаснет счастье,
и от весны недолго до весны.
В.Набоков

          Для игры Светлой Ночки «Эпиграф», задание 31,32 http://proza.ru/2026/01/10/236

          Начало. Весна. http://proza.ru/2026/03/07/1208
          Лето. http://proza.ru/2026/03/27/1655
 
         Сентябрь. Время отпускать и верить


          Был такой фильм «Когда наступает сентябрь», про то, как дед приезжает проводить внука в школу. И там была ещё чудесная песня о любви «Для тебя, для тебя, для тебя самым лучшим мне хочется быть…» Так и наш сентябрь был про раннюю осень жизни, ещё неотличимую от лета, про школьные годы и про любовь. «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора». Моё бабье лето было ещё впереди, и так хотелось наряжаться, наслаждаться, любоваться собой, и чтобы он любовался и глаз не мог отвести.
 
         В природе сентябрь — это месяц прощания. Лето ещё держится, цепляется за тёплые дни, за солнце, которое уже не греет, а только золотит. Листья начинают желтеть, но падать не торопятся, словно приклеены к веткам, как фотографии в семейном альбоме, которые вот-вот уберут в ящик. Воздух прозрачный, звонкий, пахнет яблоками и увядающей травой. Птицы собираются в стаи, кружат над полями, пробуют крылья перед дальней дорогой. Школьники с рюкзаками и пакетами со сменкой бегут через двор, кто в ближнюю школу, кто на остановку, чтобы добраться до своих самых разных школ.

        И наши школьники все в делах: старший в лицее, дочка – в гимназии, младший пока в школе рядом с домом, чтобы дорогу не переходить. И все трое учатся у одной учительницы в музыкальной школе, все виолончелисты. Для меня нотная грамота всё равно, что китайская, но я так довольна, что мои дети оказались способными и к музыке, это папины гены. Я так горжусь их успехами и плачу на их концертах, потому что лучшая музыка на свете – это та, что играют собственные дети.

         Страна, которую мы любили, развалилась. Мы не уезжали, не выбирали, не голосовали — просто проснулись однажды в другой стране. Независимый Казахстан. Мы остались в том же доме, на той же улице, с теми же соседями. Но граница прошла не по земле — по душам. Мы стали другими, нас заставили измениться. Не по своей воле, а по воле истории.

          Так бывает и в природе в сентябре, день осеннего солнцестояния – невидимая, но явно ощутимая граница между теплом и грядущей стужей, она может выглядеть золотой и хрустальной, но даже бабье лето уже позади.

          На работе в институте тоже происходили изменения, новые хозяйственные отношения, платные студенты. Новые языки, новые правила, новые хозяева жизни, новые деньги, свои, независимые. Мы с мужем прижимались друг к другу, как два дерева в степи, — выстоим или упадем каждое поодиночке, но вместе, корнями и ветвями переплетясь, выдержим любую бурю.

           Мы приспосабливались, работали со студентами, занимались наукой, получали авторские свидетельства на изобретения, иногда это даже приносило некоторые материальные плоды, не так, чтобы шиковать, просто, чтобы вздохнуть.
 
         Мы работали иногда и по ночам, когда дети засыпали, по выходным, когда мама могла позаниматься детьми. По будням я ходила «на машину», тогда уже все расчёты было прилично делать только на ЭВМ, у нас в институте к тому времени была «Минск-32». А потом сидели за одним столом, разбирали распечатки с расчётами, писали, спорили. Он подталкивал меня, заставлял разбираться, не соглашался, требовал: ты должна. Я злилась, обижалась, плакала, потом понимала: он прав. Он всегда был прав, потому что знал меня лучше, чем я сама. Много лет спустя я пойму, что он всю жизнь готовил меня к тому, чтобы я все смогла сама, когда останусь одна.

        Как-то незаметно, но небыстро набралось материала на целую диссертацию, её я защищала в Екатеринбурге, который тогда по привычке ещё называла Свердловском. Фактическим (не номинальным) моим руководителем был муж, как и вообще по жизни.

         Дети росли. Расстилали мои распечатки во всю комнату и обводили цветными фломастерами напряжения с перенапряжениями, играли в разные игрушки, играли на виолончели. Было очевидно, что перспективы у русских детей в независимом Казахстане не радужные.

         Мы решили, что единственная возможность дать старшему сыну приличное образование в России и суметь прокормить его там – это если он поступит в военную академию, а потому даже на последнее школьное полугодие отправили его к родственникам в Россию.

        Страна разваливалась по кускам, вот и железнодорожное сообщение перестало быть единым, поэтому муж поехал проводить его в Омск на поезд до Волгограда. Мы всей семьей прощались с ним на автовокзале, там я вроде даже держалась, слёзы лились ночью. Я года три видела его на улицах города, каждый раз вздрагивая и через секунду осознавая, что опять показалось.

          Так первый птичёнок вылетел из гнезда. Его полёт был и трудным, и лёгким. Он был старшим, очень самостоятельным, но ведь опыта жизни не дома не было, а значит, было трудно. Он легко с медалью закончил школу, легко поступил в академию, отлично учился, только вот военная дисциплина давалась с трудом. За разговорчики в строю – наряды вне очереди.

           Я прилетела в Москву через полгода после поступления, посмотреть, как там мой мальчик в казарме живёт. Тонкая шейка из гимнастёрки, длинная шинель. Идём по Тверской: «Мам, купи Сникерс», какой он ещё маленький.

          В природе в сентябре улетают птицы. Они собираются в клинья, курлычат над домами, и этот крик разрывает сердце. Так и мы – вырастили, выкормили, научили летать, и они улетают. Так заведено. Но как же больно.

         Мы думали, больше никого никогда не отпустим, не выдержим. Привяжем к батарее, спрячем ключи, запретим взрослеть.

          Но через год дочь поступила в музучилище, а ещё через два её учительница (всех наших детей учила, она же вела специальность в училище) собралась уезжать в Германию Пригласила нас к себе поговорить. Сказала, что Маше надо перевестись в училище в Новосибирск. Батарею и ключи пришлось отставить, родительский эгоизм в себе задушить.

          Отпускать больно всегда. Просто привыкаешь к этой боли, как к хронической болезни. Снова вокзал, снова чемодан, снова слёзы в спальне. Маленькая девочка, одна в вагоне, улыбается и машет. Много лет спустя она признается, что так страшно ей никогда до того не было.

      Так мы остались втроём.
      Дом стал чистым, пустым, тихим. И тишина стала другой, наполненной ожиданием: писем, звонков, приездов.

          Как же было весело, когда все собирались на каникулах! Дом наполнялся звуками, запахами, людьми, ведь собирались не только наши дети, собирались родственники, к ним приходили друзья. Я пекла торты, булочки, готовила всё самое вкусное, что они любили. Пахло детством и счастьем.

        А потом они уезжали. Снова вокзал, чемоданы и коробки с провизией на первое время, слёзы. Но теперь я знала, что это не навсегда. Они вернутся. На Новый год, на лето, на майские. Они будут приезжать всю жизнь, потому что здесь их дом, их корни, их любовь.

        В природе в сентябре деревья готовятся к зиме. Они сбрасывают листву, чтобы не тратить силы, чтобы сохранить главное — корни, ствол, ветви. Мы тоже готовились. Нас пока трое, но это ненадолго, придёт, скоро и неизбежно придёт время и последнего птенчика выпустить из гнезда.

       Сентябрь. Листья горят на солнце, небо синее-синее, воздух хрустальный. Наша любовь стала такой же — прозрачной, глубокой, драгоценной. Мы прошли через всё: июньскую вспышку, июльский зной, августовские бури. И теперь стояли в сентябре, держась за руки, и смотрели, как наши дети разлетаются по миру, унося с собой наше тепло.

      Сентябрь. Время отпускать. Время верить. Время знать, что, если отпустили — значит, вырастили. Значит, всё сделали правильно.

         Октябрь. Золотая пора. Время свадеб и внуков

        Наступил октябрь— это месяц последней красоты. Листья уже не просто желтеют — они горят. Красные, золотые, багряные — деревья стоят в пожаре, будто прощаются с жизнью самым ярким своим нарядом. Воздух прозрачен до звона, солнце ещё ярко светит, но уже не греет, а только ласкает. Паутина летает по ветру — бабье лето давно прошло, но остались его отголоски, серебряные нити, связывающие дни в одно кружево.

      В нашей жизни тоже наступил октябрь. Самый красивый, самый щедрый, самый горько-сладкий месяц.

      Всё случилось почти одновременно. События навалились, как листопад в ветреный день, — кружат, летят, засыпают с головой, и не разобрать, где радость, где грусть, где гордость, где прощание.

          Старший сын закончил военную академию лейтенантом с золотой медалью и красным дипломом. А через неделю у него свадьба. Поехали в Москву сразу на два этих события.

           Дочь в это же время заканчивает музыкальное училище тоже с красным дипломом и поступает в консерваторию. Поскольку её мастер работает в обоих этих учебных заведениях, никаких проблем с поступлением не было. И Маша должна была прилететь на свадьбу брата в Москву. Но за день до вылета попадает в больницу. Я, не зная ещё об этом, рыдаю в переходе на Тверской, слушая двух уличных музыкантов – виолончель и скрипка, сердце матери – чуткий инструмент. К счастью, всё оказалось не так страшно, как виделось.

         И на свадьбе, поздравляя молодых, тоже прослезилась, помню, сказала тогда «пусть мои слёзы будут вам как дождь в дорогу».
 
         Свадьба спела и сплясала, и я отправилась спасать дочь. Сыновья провожали меня в аэропорт. Почти пустое воскресным ранним вечером московское метро, я сижу между своими мальчиками, они переговариваются, смеются. Напротив женщина с маленькой дочкой вдруг замечает, как похожи мои дети, переводит взгляд с одного на другого, не верит своим глазам, снова сравнивает, и наконец, расплывается в улыбке и одобрительно кивает мне. Дорогое воспоминание.

        Машу выручила. Она студентка консерватории. А на втором курсе её берёт к себе в оркестр сам Теодор Курентзис. Восторгам дочери нет конца, и когда я что-то переспрашиваю о дирижёре, она отвечает: «Ну, мама! Он же гений!»

        Вот и ещё падают листья с октябрьских деревьев и с календарей. У нас серебряная свадьба. Приехали дети, родственники, шум-гам, как перед настоящей свадьбой. Дети сочиняют сценарий, на кухне, куда я их по очереди приглашаю, всё жарится, кипит, взбивается. Очередная смена - сноха Наташа. Среди немытой посуды, полу- и полных фабрикатов, воспоминаний, разговоров за жизнь прозвучал главный вопрос и получен положительный ответ – у них будет ребёнок. Вот это и был главный подарок на серебряную свадьбу!

         Нарядились, стол накрыли, фотосессия на улице, свадебная суматоха, как и положено. Пока это всё происходило, девочки подготовили для папы-жениха испытания, которых ему удалось избежать на первой свадьбе. На ступеньках лестницы на наш третий этаж написали даты (узнали у меня по секрету) событий всех 25 лет: первое свидание, первый поцелуй, первый сын и так по ступенькам к нашей золотой осени. И на торжестве, наряду с подарками, стихами, песнями под гитару неоднократно звучали пожелания встретить нам и встретится всем на золотой свадьбе.

         Осень быстротечна, в октябре в лесу рождаются зайчики – листопаднички. И у нас октябрь в разгаре и новая весна – привезли внука. Малыш-богатырь, был самым крупным ребёнком в Москве из рождённых в этот день, и полный тёзка дедушки. Дедушка счастлив невероятно, улыбка не сходит с его лица. Наблюдать продолжение своей жизни – как орден за заслуги.

          А младший сын заканчивает школу: вручение аттестатов, выпускной, гуляние всю ночь. Поступление в институт. И снова чемодан, вокзал, Москва. Снова слёзы расставания, ведь легче не стало, просто привычнее. Ну и маленький Валера как анальгетик. Наташа подносила Валеру к фотографии Павлика, приговаривая «Есть у тебя папа, есть!» Мальчик рос как в сказке – не по дням, а по часам, и вскоре они вернулись в Москву.

        Так мы остались вдвоём.

          Дом опустел окончательно. Тишина стала абсолютной. Но это была не та пустота, от которой хочется выть. Это была тишина наполненная, как погреб осенью — банками с вареньем, соленьями, компотами. Мы всё собрали, всё сохранили, всё пережили. Теперь можно было просто быть вместе.

            И у нас настал второй медовый месяц.

           Он был совсем не похож на первый. Тогда была юность, страсть, безумство, теперь настали тишина, покой, мудрость и долгие вечера за столом друг напротив друга. Между нами стоял ковшик с домашним вином.

           Я стала знатным виноделом — куда деваться, ягод своих полно. Смородина, малина, вишня, клубника, яблоки — всё шло в дело. Вино получалось густое и лёгкое, тёмное и светлое, пахнущее летом. Нашей вишнёвой наливкой девочки из оркестра Курентзиса отмечали успешные гастроли в Лондоне, а золотистым яблочным вином – в Риме.

          Мы смотрели друг другу в глаза, видели свое отражение и говорили, говорили обо всём на свете. О детях и внуке, о литературе, о работе, о родственниках и политике. Но главное, о нашей любви. Да, у неё осенний привкус, но она всё так же пьянит головы даже без вина. Мы стали ближе, спокойнее, глубже, надёжнее. Мы стали одним целым, и наша осень, она как в песне

Осень, осень,
В твоих садах опять колдует соловей!
Осень, осень – пора любви моей.

       Мы мечтали, чтобы нашим детям повезло так же, как нам.

      Ноябрь. Чёрный месяц. Время терять

          Ноябрь – самый непредсказуемый месяц: уже не осень и не зима еще. Природа балует ноябрь, позволяя ему все, что не всегда дозволено остальным месяцам года. Пара теплых солнечных дней сменяется неделями абсолютной черноты, которая вдруг вспыхивает иголочками хрустального инея на каждой пожухлой травинке.

        Наступил и наш ноябрь. Он начался с праздника сбора урожая прошлых лет.
Внуку чуть больше года, я поступаю в докторантуру, продолжая преподавать. Был номинальный руководитель, но фактически это был наш семейный подряд: муж работал в энергетической компании, изобретал (кое-что – вместе), разрабатывал схемы, внедрял.

         Маша закончила консерваторию. Я ездила на выпуск, её диплом был ведь немножко и моим.

         Этой же весной родилась внучка, блондинка, спокойная улыбчивая девочка.
Её привезли к нам прямо к моему юбилею – мне пятьдесят. Все в сборе, пышно, весело, сыто-пьяно.

            Дочь влюбилась и собралась замуж. Её любимый, музыкант из Москвы, давно уже ждал этого дня. Они поженились, свадьбу отметили у нас дома, и она уехала к нему.

        Так наши дети собрались вместе вдалеке от нас, в Москве. Но всё равно мы были вместе. Уже появилась хорошая связь, по интернету можно было и увидеть детей, поговорить обо всём.

         Старший сын решил, что на него возложена миссия продолжения фамилии, и у них родился ещё один мальчик – тоже светлый и улыбчивый, с вихром надо лбом, как в советском мультике у мальчика Нильса, что путешествовал с дикими гусями – очень осенняя тема.

           Светает поздно, темнеет рано, но у нас в кабинете подолгу не гаснет свет. Стол занят приборами и моделью жидкостного резистора. Но в доме свободных столов теперь много, есть где устроиться с компьютером и писать статьи. До конца докторантуры диссертация сверстана, подготовлена к защите.

          Но защита внезапно откладывается, нужно срочно опубликовать ряд статей. Так, как я работала тогда, я не работала никогда в жизни. Муж, двое собственных детей на каникулах, Наташа с тремя внуками, всех надо накормить и обиходить, и дача с урожаем и его переработкой, и по ночам – компьютер, набор текстов. Листки с Валериными замечаниями, его утешения и поддержка, когда не хватает сил. И вместе мы справились.

           Защита в Москве, дети рядом, это был наш семейный успех! Кафедра МЭИ приглашает на работу. Я возвращаюсь домой к своему руководителю, к своему любимому, ведь это его заслуга!

          Той порой он отдал мне все долги, что числил за собой: диссертация, шикарная шуба, давным-давно обещанная поездка в Петербург.

          Это было наше свадебное путешествие, отложенное и наконец состоявшееся 32 года спустя. Сначала встреча с детьми и внуками в Москве. Счастливый дедушка играет в футбол с мальчиками, а я, открыв рот, с изумлением наблюдаю, как внучка уверенным движением наносит детские тени себе на веки, блондинки они же женщины в квадрате!

         В Петербурге мы вдвоем, нет, я, он и Петербург. Значимые и любимые им места: Невский, мосты и прогулка на кораблике, колоннада Исаакия и Адмиралтейство, Астория и Аврора, Эрмитаж, Русский музей. Ленинградский политехнический институт, где он учился в аспирантуре и защищал диссертацию как раз в день моего двадцатилетия. Мы ещё не знали друг о друге, а совпадения уже знали о нас.
           Петергоф, встреча с аспирантским руководителем и друзьями.
И мы вместе круглые сутки. В последний день выпили вина в подвальчике на Садовой. По возвращении Валера рассказывал и детям, и родственникам так: «Молодое вино, сыр, рядом любимая женщина, что ещё надо человеку!»

            Очередная, 32-я годовщина свадьбы, день рождения семьи празднуем дома, ярко, весело, шумно. Родные, друзья, «горько!», пожелания дожить до свадьбы золотой.

         В ноябре, как ни в какое время лес не бывает таким безлюдным, таким тёмным, таким чёрным. Оглушительная, страшная темнота ноябрьской ночи свалилась на нас как бомба. Рак, 3 стадия.

          Все близкие обескуражены: как же так, почему, за что?! Одной, особенно кликушествующей родственнице, Валера спокойно отвечает: за всё за это, за семью, за любовь. Она взвивается: какая любовь, причём тут любовь?! Он отрезает: за нашу любовь!

          В доме полно народу, приходят родные, близкие и дальние знакомые, бывшие студенты. Валера пытается грустно шутить: подождите, я ещё не умер, мы поборемся!

          Да, мы боролись: больница, операции, капельницы, химия. Он худел на глазах, но старался не показывать боли. Улыбался, когда я входила в палату. Спрашивал про внуков, про детей, про работу. Детям приехать не разрешал – не хочу, чтобы видели меня таким.

          Но был короткий, как последняя вспышка, период, когда казалось, мы справились. Он оправился, стал ходить гулять, встречать меня с работы. Приезжали Маша с мужем и Костя со своей девушкой, собрались родные. Безумная надежда, что снова всё будет, как прежде, сверкнула, как звездопад в ноябре, и погасла.

        Полгода лечения. Полгода надежды. Полгода ада. Его снова положили в больницу, а вскоре выписали домой умирать. Он понимал, но не мог поверить. «Ленуля, ты вытащишь меня?» спросил однажды. Я успокаивала, гладила, целовала руки, делала обезболивающие. Ах, если бы я могла взять себе его боль!

          Он уже с трудом говорил, и последние его слова, обращённые ко мне, были «Я тебя люблю». Утром он дождался, пока я приду с занятий. Я отпустила его брата, он сидел с Валерой, пока я была на работе, а сразу после поехал за обезболивающим. Мой любимый умер у меня на руках…мы были с ним наедине в последний раз.

         На похороны приехали дети. Собралось очень много народу проститься: родные, знакомые, сотрудники, студенты. На кладбище мороз, снег. Нет, не могу об этом…

          Когда дети уехали, я осталась одна. Обычно в таких случаях близкие родственники какое-то время ночуют вместе, поддерживают, утешают. Но мне никто был не нужен, утешить меня было невозможно, а плакать свободно я бы не смогла так, как в одиночестве. Даже ночью, вставая в туалет, я рыдала, выла от боли и тоски. Каждое рыдание было как выдох горя, но оно снова прибывало и прибывало. Не стало не только любимого, мужа, отца, учителя, не стало и моей жизни. А когда дочь сказала, что они с мужем решили пожить врозь, начала рушиться и семья. Все, что составляло смысл моей жизни, исчезало на глазах.

           После того, как все разъехались, какое-то время было занято разными формальностями, а потом наступила темнота, уже не было даже слёз. Я приходила с работы (только она и держала на поверхности до этой поры), ложилась на диван лицом к стенке и проваливалась в небытие. И могла, наверное, не вернуться, пока однажды то ли во сне, то ли в забытьи, не пришла мысль, что ему было бы больно.
Я буквально за волосы подняла себя с дивана и занялась переездом к детям.

       Павел сообщил, что они ждут четвёртого ребёнка. Да, это было правильно, у детей продолжалась их жизнь, их лето, и всё, что ждёт впереди. А мой долг перед ними был в том, чтобы доставлять им как можно меньше беспокойства. Наверное, когда я буду рядом, они будут меньше переживать за меня.

       Продала квартиру, меня взяли на работу в Москве на ту кафедру, где я защищала диссертацию.

         Ноябрь кончился, но декабрь уже стоял на пороге. Холодный, тёмный, долгий. Меня ждала зима старости, зима одиночества, зима без него.