Глава 2. Расколы и ереси

Руководство по ремонту души


Глава 2. Расколы и ереси

Почему ученики Фрейда сбегали, ссорились и основывали свои школы. Юнг, Адлер, Кляйн, Винникотт — и что каждый из них добавил в «ремонтный набор» психоаналитика

Если первая глава была о спуске в подвал, то вторая — о том, что случилось, когда в этот подвал набилось слишком много народу. А народу набилось много. Фрейд, сам того не желая — или, если верить его критикам, очень даже желая, — стал патриархом. А где патриарх, там и блудные сыновья, и дочери, и домашние ссоры, и дележ наследства, который начался задолго до смерти завещателя.

Историю психоанализа часто пишут как историю отлучений. Фрейд — апостол Петр у врат рая, а вокруг — толпа еретиков: Адлер, Юнг, Ранк, позже Кляйн, Лакан. Все они «предали учение». Все ушли, хлопнув дверью. Или дверь хлопнули за ними.

Но давайте посмотрим на это иначе. Психоанализ — не монолитная церковь с единым катехизисом. Это, скорее, семейный бизнес по ремонту душ, где каждый из подмастерьев, набравшись опыта и шишек, открывал свою мастерскую и вешал на дверь табличку: «Специализируюсь на том, чего старик не умел или боялся». И, что интересно, почти каждый из них был в чём-то прав.

Альфред Адлер, или «Дело не в сексе, дело в силе»

Первый громкий уход. Адлер, в отличие от многих, не был бунтарём по натуре. Он был социал-демократом, врачом для бедных и человеком, который смотрел на пациента не лёжа — с кушетки, — а стоя. В контексте его социальной жизни, его борьбы, его унижений и амбиций.

Его ересь звучала так: «Герр профессор, вы слишком много говорите о либидо и слишком мало — о неполноценности».

Адлер заметил то, мимо чего Фрейд со своим аристократическим неврозом проходил, чуть приподняв бровь. Человек страдает не только оттого, что в детстве хотел маму. Человек страдает оттого, что он мал, слаб, беден, некрасив или родился с больным органом. Вся наша психическая жизнь, по Адлеру, — это грандиозная компенсация. Мы строим дворцы фантазий, чтобы забыть, что живём в лачуге тела и обстоятельств. Мы стремимся к власти, к превосходству, к признанию не из-за эдипова соперничества, а из-за невыносимого, жгучего чувства «я — никто».

Фрейд счёл это «поверхностным эго-психологизмом». Он боялся, что Адлер выплеснет из ванны вместе с водой и младенца — то есть вытеснит само бессознательное ради социальной педагогики и бодрых лозунгов о самосовершенствовании. В чём-то он был прав: без «подвала» психология рискует стать просто тренингом личностного роста с элементами житейской мудрости.

Но Адлер оставил нам важнейший инструмент в ремонтном наборе. Он научил нас задавать вопрос о власти. Спросите себя в минуту гнева или стыда: «Что я сейчас компенсирую? Какую свою маленькость я пытаюсь замаскировать этим криком, этой дорогой покупкой, этим хвастливым постом в соцсетях?» Без этого вопроса психоанализ рискует остаться изысканным разговором о снах в башне из слоновой кости, пока пациент теряет работу и ссорится с женой из-за денег.

Карл Густав Юнг, или «Подвал, который оказался Храмом»

Это уже не просто уход. Это великий раскол. История, достойная пера Толстого или, по меньшей мере, хорошего романиста девятнадцатого века. Любимый ученик, «кронпринц», духовный наследник, тот, кому Фрейд доверил психоаналитическое движение... и вдруг — пропасть. Разрыв на уровне веры.

Фрейд боялся, что Юнг уводит психоанализ в мистику, в религию, в «чёрный ил оккультизма». Юнг боялся, что Фрейд замуровывает душу в сексуальном подвале, не давая ей выйти на свет — к мифу, к символу, к Богу. Это было не просто теоретическое разногласие. Это было столкновение двух типов мышления, двух способов смотреть в темноту.

Как мы уже говорили, современный взгляд позволяет не выбирать. Да, Фрейд дал нам личную историю. Он был прав: ваш невроз уникален, как отпечатки пальцев. Его слепили ваша конкретная мама, ваш конкретный папа, ваша няня и та кошка, которую вы нечаянно уронили в три года.

Но Юнг задал вопрос, от которого нельзя отмахнуться: почему ваша личная драма так похожа на драму древнегреческого царя, на египетский миф об Осирисе или на сказку о Золушке? Почему, рассказывая о своём отце, вы вдруг начинаете говорить словами, которые могли бы быть сказаны Зевсу или Яхве?

Он обнаружил, что подвал личного бессознательного стоит на гораздо более древнем фундаменте — коллективном. Там, внизу, не только крысы ваших детских страхов и обид. Там есть фигуры, которые больше вас. Архетипы. Мать. Отец. Тень. Мудрый Старец. Анима и Анимус. Это не боги и не духи. Это — врождённые схемы воображения, грамматика души, общая для всех людей.

Юнг расширил ремонтный набор психоаналитика самым неожиданным инструментом. Если Фрейд дал нам молоток и скальпель для работы с вытесненным, то Юнг дал компас и карту звёздного неба. Он вернул в анализ смысл. Не как иллюзию, не как симптом, а как психологическую реальность. Пациент, который говорит: «Я потерял смысл жизни», — не просто невротик, которого нужно вернуть к «нормальной» работоспособности. Он действительно заблудился в своём внутреннем космосе. И ему нужен не только анализ детства, но и встреча с собственным мифом.

Мелани Кляйн, или «Младенцы — это монстры (и это нормально)»

Пока мужчины спорили о высоком — о Боге, власти и сексе, — в Лондоне появилась женщина, которая пошла ещё глубже. Туда, куда Фрейд почти не заглядывал. В ясли. В первые месяцы жизни. В доэдипальную бездну.

Мелани Кляйн совершила ересь, которая поначалу казалась даже коллегам-аналитикам дикостью. Она сказала: у младенца есть бессознательное. И оно не пустое. Оно кипит. Оно наполнено фантазиями. Не о сексе в нашем взрослом понимании, а о Жизни и Смерти в самом телесном, оральном смысле.

Грудь матери — первый объект. Она то приходит — и тогда наступает рай: сытость, тепло, блаженство. То уходит — и тогда разверзается ад: голод, холод, страх уничтожения. Младенец, по Кляйн, не способен удержать в своей незрелой психике образ «целостной матери». Он расщепляет мир на «хорошую грудь» и «плохую грудь». Он любит с каннибальской жадностью и ненавидит с яростью, желающей уничтожить источник фрустрации.

Это был удар по уютному, сентиментальному образу детства. Никакой невинности. С первых дней жизни — драма. Зависть к груди, которая кормит не всегда, когда хочется. Благодарность, когда она приходит. Страх, что твоя собственная ярость разрушила хорошее, и теперь тебя накажут, бросят, уничтожат.

Фрейд отмахивался от Кляйн, считая её идеи спекулятивными и «дикими». Он строил свою теорию на воспоминаниях взрослых невротиков. Она — на прямом наблюдении за игрой детей. Он шёл от зрелости к детству. Она — от младенчества к зрелости.

Что она добавила в наш ремонтный набор? Она показала, что наши взрослые проблемы с близостью, с доверием, с завистью к успеху друзей — это не всегда «эдип». Часто это эхо той самой доэдипальной драмы. Драмы рта и кожи. «Я боюсь, что меня бросят, — и тогда исчезнет грудь, исчезнет мир, исчезну я». «Я боюсь, что меня поглотит этот человек, — потому что я сам хочу его поглотить, и это страшно». «Я ненавижу себя за то, что завидую тем, кого люблю».

Кляйн сделала психоанализ неудобным. Очень неудобным. Потому что она показала: ремонтировать иногда нужно не крышу и не стены, а сам фундамент. И запах там стоит не венских сигар и не музейной пыли, а молока, младенческой ярости и первобытного ужаса.

Дональд Винникотт, или «Искусство быть достаточно хорошим»

И наконец, педиатр, который стал психоаналитиком. Винникотт — это, пожалуй, самый человечный голос в нашем хоре еретиков. Он пришёл не спорить и не низвергать. Он пришёл дополнять. Он спустился в тот же подвал, что и Кляйн, но увидел там не только расщепление и зависть. Он увидел игру.

Его знаменитая фраза: «Не существует такой вещи, как младенец». Всегда есть младенец-и-мать. Их связка, их диада, их пространство «между». И в этом пространстве рождается не только Эрос, но и само Я.

Винникотт дал нам, измученным стремлением к идеалу, спасительное понятие: «достаточно хорошая мать». Не идеальная. Не святая. Не всемогущая. А просто живая женщина, которая иногда ошибается, устаёт, злится, но в целом — справляется. Именно её несовершенство, по Винникотту, и делает ребёнка психически здоровым. Идеальная мать, предугадывающая каждое желание до того, как оно возникло, — это катастрофа. Она не даёт ребёнку пространства для возникновения желания, для фрустрации, для творчества. Она душит его своей идеальностью.

А ещё Винникотт подарил нам переходный объект. Тот самый плюшевый заяц или край одеялка, без которого ребёнок не засыпает. С точки зрения ортодоксального фрейдиста, это — «замена матери», фетиш, невротический костыль. Для Винникотта — это первый акт творения. Это символ, который соединяет внутренний мир ребёнка и внешнюю реальность. Это прообраз всей культуры, всего искусства, всей религии. Это первое «не-я», которым ребёнок владеет и которое он создал сам — в игре, в воображении, в том самом пространстве «между» ним и матерью.

Психоанализ по Винникотту — это не раскопки трупов в подвале. Это создание потенциального пространства для игры. Где можно быть собой. Где можно ошибаться. Где аналитик — не мудрый отец, вещающий истины, и не безмолвное зеркало, отражающее пациента. А просто... живой человек, который держит ситуацию. Который играет с вами в каракули — в прямом и переносном смысле. Который ждёт, когда из вашего хаоса родится ваш собственный рисунок.

Клинический итог: оркестр вместо соло

Так зачем нам эта галерея ссор, анафем и отлучений?

Затем, что современный психоаналитик похож не на верного ученика, твердящего катехизис, а на дирижёра оркестра. Он знает: сегодня в партитуре будет соло Адлера — потому что пациент застрял в борьбе за признание на работе и не может вырваться из бесконечной гонки за статусом. Завтра вступит Юнг — потому что пациентке снятся архетипические сны о море и огромных рыбах, и ей нужен не анализ детства, а встреча с собственной глубиной и вопрос о смысле. Послезавтра понадобится жёсткий, бескомпромиссный реализм Кляйн — чтобы выдержать поток зависти и ненависти, который пациент бессознательно обрушивает на аналитика, и не разрушиться самому. А в конце сессии Винникотт напомнит: «Вы сегодня молчали почти всю сессию. И это было ваше право. Это была ваша игра в прятки. И я был рад прятаться вместе с вами — не подглядывая, не торопя, не требуя, чтобы вы вышли раньше, чем будете готовы».

Фрейд боялся, что без единой доктрины, без жёсткого канона психоанализ развалится на секты и исчезнет. Он ошибался. Он развалился бы, если бы остался монолитом. Именно расколы, ереси и бунты сохранили ему жизнь. Потому что душа — не механизм, к которому подходит только один гаечный ключ. Душа — это многоголосый хор, и каждая из «ересей» добавила в этот хор свою незаменимую партию.

А теперь, когда мы разобрались с тем, кто и куда ушёл из венского подвала, давайте посмотрим, что со всем этим наследством сделала современная наука. И что из фрейдовских метафор подтвердилось, когда в подвал заглянули с томографом и микроскопом.