Глава 4. Человек с Луны и ночные гости

Человек который не стрелял


Глава 4. Человек с Луны и ночные гости


Я узнал об этом случайно.

Мы сидели с Туем на веранде, и я, машинально чиркая огнивом, зажигал трубку. Туй смотрел на вспыхивающие искры с тем же выражением, с каким смотрел на всё моё имущество, — смесь любопытства и суеверного ужаса. Он уже привык к тому, что у меня есть «табу» — так они называли всё, что было связано с моим миром: ружьё, книги, чернила, даже мои башмаки. Но огонь… Огонь был для них чем-то особым.

— Туй, — спросил я, показывая на огниво, — а как вы добываете огонь?

Он не понял вопроса. Я повторил, упрощая: «Биа. Как вы делаете биа?»

Он посмотрел на меня с недоумением, словно я спросил, как они делают воздух.

— Мы не делаем, — ответил он наконец. — Мы храним.

И он рассказал. Рассказал, как тлеющие головни передают из хижины в хижину, как носят их с собой на плантации, зажимая между ног или прижимая к груди, чтобы согреться в холодное утро. Рассказал, что, если огонь погаснет во всей деревне, это страшное бедствие — приходится идти к соседям, иногда за несколько миль, и просить горящую ветку.

— А раньше? — спросил я. — До того, как вы стали хранить? Как вы добывали его в первый раз?

Туй задумался. Потом покачал головой.

— Этого никто не помнит. Старики говорят, что когда-то огня не было совсем. Люди ели сырую пищу и болели деснами. А потом пришёл огонь. Откуда — никто не знает.

Я смотрел на него и чувствовал, как в моём мозгу складывается картина мира, в котором огонь — не инструмент, а дар, однажды полученный и бережно хранимый. Мир, в котором умение вызвать пламя из пустоты — это чудо, доступное лишь богам.

Через несколько дней я, сам того не желая, подтвердил их веру в мою божественную природу.

Случилось это вечером. Был декабрь, тёмное, безлунное время. Я сидел на веранде, слушая, как море лижет коралловый риф, когда со стороны Горенду донеслись голоса и мерцающие огни. Это были пироги — папуасы вышли на ночную рыбную ловлю. Они двигались целой флотилией, и на каждой пироге горел факел из сухих пальмовых листьев, освещая воду и тёмные фигуры рыбаков с острогами «юр» в руках.

Мне пришла в голову мысль. Среди вещей, оставленных мне Назимовым, было несколько фальшфейеров — сигнальных огней, которые горят ослепительно белым светом. Я достал один, сорвал защитный колпачок и чиркнул запалом.

На секунду мир исчез. Всё вокруг залило таким ярким, неестественно белым светом, что даже я на мгновение ослеп. Фальшфейер шипел и плевался искрами, разбрасывая вокруг себя ореол холодного, мертвенного сияния.

Тридцать секунд. Не больше.

Когда свет погас, на море воцарилась тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Факелы на пирогах один за другим попадали в воду и погасли. Сами пироги, невидимые в темноте, с отчаянным плеском вёсел устремились к берегу.

Я стоял на веранде, всё ещё сжимая в руке остывающий фальшфейер, и думал: «Что я наделал?»

Ночь не кончилась.

Я уже лежал на своей койке, проваливаясь в тяжёлый, лихорадочный сон, когда меня разбудили голоса. Много голосов. Они доносились со стороны моря, с того самого места, где был спуск к воде. Потом — яркий свет, пробивающийся сквозь щели в стенах. Факелы.

Ульсон вскочил раньше меня. Я услышал, как он хватает ружьё, как бормочет молитвы на своём ломаном шведско-немецком.

— Идут! Идут! Господин, они идут!

Я вышел на веранду.

У спуска к морю стояли шестеро. Они были вооружены — я видел копья, луки, стрелы. Факелы в их руках шипели и плевались искрами, выхватывая из тьмы то лицо, то очертания копья, то блеск глаз. Они стояли плотной группой, не решаясь подойти ближе, и звали меня по имени:

— Маклай! Маклай!

Ульсон, трясясь, сунул мне в руки двустволку.

— Стреляйте! Стреляйте, пока они не подошли!

Я оттолкнул ружьё. Я знал, что один выстрел — и они разбегутся. Но я также знал, что этот выстрел разрушит всё. Всё, что я строил эти месяцы.

— Гена, — сказал я громко. — Идите сюда.

Они двинулись. Медленно, неуверенно, держа оружие наготове. Я стоял неподвижно, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Когда они подошли ближе, я узнал первого. Это был Туй. Его лицо, освещённое факелом, было напряжённым, но не враждебным. Скорее — вопрошающим.

— Ники, — сказал он и протянул мне руку. В ней блестела рыба. — Ники.

Другие тоже подошли. Каждый держал в руке несколько рыбок. Они клали их на ступеньки веранды и отступали на шаг, глядя на меня с тем же странным выражением — не страха, а… ожидания? Проверки?

— Мы поймали много рыбы, — сказал Туй. — Думали, Маклай тоже хочет.

Я смотрел на гору рыбы, росшую у моих ног, и чувствовал, как напряжение уходит из воздуха. Они пришли не убивать. Они пришли с даром. Может быть, чтобы задобрить. Может быть, чтобы проверить, примет ли «человек с белым огнём» их скромное подношение.

— Хочу, — сказал я. — Спасибо.

Туй кивнул. Он, кажется, выдохнул с облегчением.

Ульсон стоял в дверях, всё ещё сжимая ружьё, и его лицо было белым в свете факелов.

— Видишь? — сказал я ему, когда папуасы ушли, спустившись к своим пирогам. — Они пришли не убивать. Они пришли с рыбой.

Он ничего не ответил. Только смотрел на рыбу так, словно она могла ожить и укусить его.

На следующее утро ко мне пришёл Бугай. Он был стар, его лицо изрезали морщины, а волосы, выкрашенные чёрной краской, висели вокруг головы спутанными прядями. Он сел на корточки, долго молчал, пережёвывая бетель, а потом сказал:

— Маклай. Ты — каарам-тамо.

— Что это значит?

— Человек с луны.

Я усмехнулся.

— С чего ты взял?

— Ты пришёл с моря, но ты не похож на людей, которые приходят с моря. Ты белый, как луна. Ты умеешь делать то, чего мы не умеем. Ты зажёг воду. Ты можешь зажечь море. Ты не боишься наших копий. Ты не боишься смерти.

Он замолчал, потом добавил, глядя мне прямо в глаза:

— Я видел твой огонь. С моря. Он был белый. Холодный. Такой бывает только на луне.

Я не стал спорить. С того дня меня стали звать «каарам-тамо». А иногда — «тамо-боро-боро», человек большой-большой. Слух о белом человеке с луны, который умеет зажигать море и не боится копий, разнёсся по всем деревням.

Я стал для них богом.

Это было удобно. Но и опасно. Потому что боги не болеют. Боги не умирают. Боги не просят помощи.

А моя первая лихорадка была уже на пороге.