Последний танец Эсмеральды. Глава 19

Глава 19

Сабрина возникла передо мной неожиданно. Она встала рядом, положив руки на парапет. Наши пальцы слегка соприкоснулись. Её появление выдернуло меня из прошлого. Её ребяческое лицо и сдержанный взгляд Тахира вмиг рассеялись.
Сабрина стояла передо мной, и я внимательно вглядывался в неё. Неужели эти серьёзные, немного циничные глаза когда-то сверкали радостью и озорством? Я едва мог поверить, что человек может вот так измениться. Она посмотрела на меня и спросила, как проходит мой день. И я под влиянием размышлений о ней, подумал, возможно что ее внутренний человек полностью деформировался, она уже давно со всем смирилась и не пытается восстановиться. И хотя она ортопед и знает, что любые травмы и переломы нужно обнажать, чтобы процесс лечения запустился, она по-прежнему прячется. Даже рассказывая о самых болезненных моментах между ней и Тахиром, она держалась отстранённо, как будто всему миру говорила: «А что тут такого? Я не одна, кто в этом мире страдает. Всё нормально».
— Что будешь делать на Рождество? — спросил я после выдержанной паузы.
— Думаю, что ко мне в гости напросится один грек, и мне придётся готовить праздничного гуся.
Я улыбнулся.
— Думаю, тебе не нужно из-за какого-то грека напрягаться. Пусть сам готовит. Уверен, его греческая мама передала ему пару праздничных рецептов.
— Отлично, так ему и передам.
Я повернулся к ней и пристально посмотрел ей в глаза. Она этого не любит. Выдерживает пару секунд, потом тут же отводит взгляд.
— Нечего пялиться. Говори, что надумал, — сказала она, рассматривая верхушки деревьев на территории больницы.
— Я подумал, может быть, я приду к тебе на все выходные? А потом останусь ещё и до Рождества?
Она продолжала смотреть куда-то вдаль. Я терпеливо ждал, зная, что она всё слышала. В её невозмутимом профиле, хоть и читались отстранённость и равнодушие, я всё же был уверен, что внутри неё происходят глубокие процессы, скрытые от меня, словно скрытая работа течений под гладью воды. Она думала.
— Можешь прийти, — чуть слышно ответила она, всё так же не глядя в мою сторону.
Я тоже не стал делать вид, что очень обрадовался ее ответу.
— Только в воскресенье мне нужно будет отлучиться. Вечером я вернусь. - спокойно добавила она.
— А могу я поехать с тобой?
Насколько я помню, Сабрина каждое воскресенье посещает какую-то семью. Я никогда не спрашивал, думал, что она когда-нибудь сама расскажет.
— Хочешь поехать со мной? — переспросила она.
В её взгляде чуть заметно мелькнуло удивление.
— Да, — ответил я, показывая, что нет в этом ничего особенного.
Сабрина отвела взор. И покачав головой, спокойно дала ответ:
— Думаю, ничего такого нет в том, что ты поедешь со мной.
Я хотел было кинуться ей на шею от радости. Мне безумно льстит, что она всё больше и больше мне доверяет, хотя и делает это с таким равнодушным и холодным видом. Но она как будто прочитала мои мысли. Сразу съёжилась. Немного отстранилась от меня. Руки в карманы спрятала.
— Ну ладно, — поспешно сказала она. — Перерыв окончен. Я пойду. И ты тоже не задерживайся. До обеда хотелось бы разгрести всю работу.
Вечно она прикрывается работой. Даже сегодня, когда пациентов почти нет. И всё же я был очень рад тому, что она так легко согласилась провести вместе выходные. Я был так рад, что совсем забыл спросит — а куда мы поедем в воскресенье? Что это за семья, которую она посещает с такой завидной регулярностью?
И каким же было моё изумление, когда я узнал, что мы едем с ней в дом Тахира.
— Как это? — спросил я, когда мы уже сидели в машине, и Сабрина уверенно колесила по дороге. — Ты что, хочешь познакомить меня с Тахиром и его семьёй?
Я, конечно, подозревал, что в этой истории все немного странные, но не до такой же степени.
— С его семьёй, — спокойно сказала Сабрина.
На секунду меня посетила мысль, что она всё ещё встречается с Тахиром как его младшая любимая жена.
— Мы уже давно не вместе, — будто читая мои мысли, сказала она.
— Да… иначе было бы странно…
— Он умер, — отрезала она мои догадки.
Я замер. Мир на секунду сжался до размера произнесенной фразы. Тахир уже как будто стал моей второй сущностью за все это время, и я просто не мог представить, что оказывается его уже давно нет в этом мире.
— Мы прожили с ним одиннадцать лет, а потом он умер. И я каждые выходные с тех пор навещаю его семью.
Она сказала это так, будто уговаривала себя оставаться отсраненной и сдержанной. Я чувствовал, что Сабрина не хочет слышать никаких комментариев и уж тем более слов сочувствия. Она все еще не перенесла его уход.
— А тебе больше заняться нечем? — оторопело спросил я, выдержав короткую паузу.
Странно, что других слов у меня не нашлось. Я все еще сидел шокированный новостью.
— Как видишь, нечем.
Мне больше нечего было добавить. На мгновение я поймал себя на очень неприятных, почти постыдных мыслях. Я вдруг поймал себя на том, что жалею о том, что Тахир умер. Ведь если бы они просто расстались, у Сабрины остался бы неприятный привкус при мыслях о нём. Расставание неизбежно перечёркивает многое из того светлого, что было пережито в отношениях, и оставляет после себя шероховатость, за которую можно зацепиться, чтобы отпустить. А так как он умер, ей пришлось против своей воли учиться жить без него. Он не ушёл, наговорив ей гадостей, не причинил ей боли, не оставил после себя горького осадка. Да даже если бы он благородно оттолкнул её, всё равно в чём-то оказался бы виноват перед ней. А при таком раскладе, как сейчас, он навсегда запечатлелся в её памяти как самая большая, трагичная любовь.
Вот почему она такая. Она всё ещё его любит, потому что в ней живёт чувство утраты и непережитого, не доведённого до конца. Её не отпускают мысли о чём-то незавершённом и недосказанном, о том, что не успело случиться и потому осталось внутри — тяжёлым, тихим эхом. Вот почему она и такскается в дом Лены, будто ищет там возможность снова пережить его. Я и представить себе не мог, какие могут быть отношения у Сабрины с Леной. Да, конечно, обе женщины вполне себе адекватные и зрелые, но не до такой же степени, чтобы стать подругами.
— Мы не подруги, — снова сказала Сабрина, вклиниваясь в мои размышления. — Я ей просто помогаю по хозяйству. Работаю в саду, помогаю с уборкой, делаю небольшие заготовки на неделю. Кстати, хорошо, что ты едешь со мной. Там нужно газон привести в порядок. Поможешь мне.
Я недовольно сжал губы и отвернулся, решив вообще больше ничего не говорить. Да и зачем? Эта женщина всё равно читает мои мысли и каждый раз даёт ответ, который мне не по душе.
— Ну, кстати, я тебя не заставляю. Ты можешь отказаться, если прямо так не по душе.
— Сабрина, — фыркнул я наконец. — Ты слышала, чтобы я что-то сказал? Слышала, чтобы я был чем-то недоволен?
Сабрина кинула на меня короткий взгляд и чуть слышно усмехнулась. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.
Дом Лены немного отличался от того, как я его представлял. Я почему-то ожидал увидеть что-то тяжёлое, мрачное, словно застывшее во времени вместе с памятью о Тахире. Но перед нами стоял светлый, аккуратный дом с широкими окнами и ухоженным участком. Газон, правда, действительно требовал внимания — трава местами выбивалась в разные стороны, будто её давно не касалась рука садовника.
Вдоль дорожки росли кусты лаванды, уже слегка подсохшие, но всё ещё хранившие запах. У входа стояла деревянная скамья, на которой лежал сложенный плед. Всё выглядело так, словно здесь продолжают жить — не в прошлом, а в каком-то осторожном, тихом настоящем.
Сабрина заглушила двигатель, но не сразу вышла из машины. На секунду задержалась, положив руки на руль, и я увидел, как в её лице мелькнуло напряжение, больше похожее на внутреннее усилие.
— Пойдём, — сказала она коротко и вышла.
Дверь открылась ещё до того, как мы успели подняться по ступенькам. На пороге стояла Лена. Я сразу понял, что это она — без всяких представлений. В её лице было что-то удивительно спокойное и собранное, как будто она уже давно научилась жить с тем, что другим показалось бы непереносимым.
Она посмотрела сначала на Сабрину, и в этом взгляде не было ни радости, ни холода — только обыденное принятие. Потом она перевела взгляд на меня.
— Здравствуйте, — сказала она мягко. — Вы, должно быть, тот самый помощник по газону.
Я мельком взглянул на Сабрину. Стало быть она уже успела предупредить Лену о моем приезде.
— Да, это он. И он уже почти передумал.
— Неправда, — ответил я, чувствуя, как неловкость начинает медленно растворяться.
Лена кивнула, и ее лицо прорезала светлая улыбка.
— Тогда проходите. У нас как раз есть работа. И чай. Обычно всё начинается с чая.
После короткого, почти формального чаепития мы разошлись по своим рабочим местам. Сабрина уверенно взяла всё в свои руки. В этом она была безупречна — никакой растерянности, никакой мягкости. Чёткие движения, короткие указания.
Меня она сразу же отправила в сад. Сама занялась уборкой дома. Я не стал спорить. Да и не хотел. Было в этом что-то правильное — оказаться снаружи, среди травы, земли и воздуха, пока внутри дома происходит что-то более сложное и тонкое, к чему я пока не имел доступа.
Я вышел в сад. Лена и Сабрина сначала что-то вместе делали на кухне. Через открытое окно доносились их голоса. Они говорили о самых обычных вещах — о продуктах, о каких-то мелочах, о погоде. Иногда даже коротко смеялись. Но в этих разговорах было нечто, чему я не сразу смог дать название. Их отношения были больше, чем просто дружба. В них не было ни фальши, ни недосказанности. Обе как будто знали друг друга уже сотни лет, и не было никакой необходимости производить впечатление или бесконечно заполнять паузы. Даже то, как они работали, говорило само за себя. Одна тянулась за чем-то — другая уже подавала. Одна начинала — другая подхватывала. Без слов.
Я поймал себя на мысли, что наблюдаю за этим дольше, чем нужно. Я едва мог поверить, что жизнь порой может вот так все закручивать.
Когда они закончили с заготовками, Сабрина принялась за уборку. А Лена вышла ко мне в сад. Сначала между нами были короткие, почти формальные диалоги; о траве, о том, как лучше подстричь газон, о том, где лежат инструменты. Но потом мы как-то незаметно разговорились. И она вдруг прямо спросила:
— Ты любишь Сабрину?
Я даже не удивился. В этом доме вообще многое происходило без привычных переходов. Я не стал отрицать.
— Люблю, — сказал я. — Но не знаю, как быть. С ней тяжело.
Лена посмотрела на меня пристально, но без давления.
— Она прячется, — добавил я. — И как будто не хочет быть слишком любимой. Или… любить самой.
Лена кивнула, как будто услышала то, что давно ей известное.
— Она в ужасной депрессии, — сказала она спокойно. — Уже очень давно.
Я на секунду остановился. Газонокосилка замолчала, и тишина вдруг стала слишком явной.
— С тех пор, как умер Тахир, — продолжила Лена. — Она просто… ушла в себя.
Лена говорила без надрыва. Без жалости. Просто как человек, который давно всё принял.
— Он заболел, — сказала она. — И Сабрина ушла с работы на три месяца. Просто взяла и ушла. Чтобы быть с ним.
Я поднял на неё взгляд.
— Она тогда почти не спала. Только день и ночь была рядом с ним.
Лена на секунду замолчала, словно вспоминая.
— Я помню, как она впервые появилась у меня на пороге, — тихо добавила она. — Просто возникла с вещами. Помню как она молча умоляла меня впустить к нему.
— И вы её впустили? — спросил я.
— Да, — ответила Лена. — Я знала, что не могу её прогнать. Хотя бы потому, что Тахиру она была нужна.
Она чуть улыбнулась.
— А потом оказалось, что и мне.
Лена ухватилась за сорняки. Мы какое-то время работали молча. Земля была мягкой после недавнего дождя, и корни поддавались не сразу, цеплялись, будто не хотели покидать своё место. Я вонзал пальцы глубже, расшатывал стебли, стараясь вытащить их целиком, чтобы не оставлять в почве упрямые остатки. Лена действовала быстро и уверенно, почти не глядя на руки — только время от времени отбрасывала в сторону вырванную корни, собирая их в небольшие кучки. Потом она сняла перчатки, и обтерла лицо платком. Лена присела на бордюр, и посмотрела на покосившийся сарай. Я тоже остановился, ожидая, что она продолжит рассказ.
— Всё это время его болезни Сабрина была рядом, — туманно заговорила Лена. — Помогала по дому. Готовила. Выходила с ним на прогулки. Иногда они часами могли проводить время на кухне. Он учил ее готовить.
— И вы… — я запнулся, — вы нормально это приняли?
Лена посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— Я никогда не могла по-настоящему злиться на неё, — сказала она. — Как бы ни пыталась.
Она провела рукой по траве, словно проверяя её на ощупь.
— А потом, когда мы стали чуть ближе… я поняла, что она действительно была очень сильно к нему привязана. Не знаю, что это за любовь такая.
Я слушал и чувствовал, как внутри уже нащупывая ответ. Скорее всего сегодня я смогу понять, как мне быть с Сабриной по настоящему.
— Знаешь, — вдруг сказала Лена, — Тахир только ее научил готовить все свои коронные блюда.
Я невольно усмехнулся.
— И что, она смогла?
Лена посмотрела на меня почти с гордостью.
— Да. Единственная, кто смог.
Она чуть помедлила.
— Тахир ворчал, что никого не мог этому научить. Потому что никто не хотел по-настоящему учиться.
Я вспомнил Сабрину. Её упрямство. Её холодную сосредоточенность.
— А она? — спросил я.
— А она училась добросовестно, — ответила Лена. — Не отвлекаясь. Не делая параллельно сто дел, как это обычно бывает у других женщин, как это было часто у меня. Она стояла рядом с ним и ловила каждое его движение, втягивая его советы, как сухая земля воду. Я смотрела на неё и удивлялась. Я бы за всё время его объяснений уже сто раз протёрла бы шкаф, загрузила бы посудомоечную машину, отсортировала бы мусор и сделала бы ещё десяток мелочей. А она — нет: стоит, смотрит, спрашивает, будто для неё в этот момент не существует ничего, кроме него и того, чему он её учит. А на следующий день они менялись местами. Она стояла у плиты: всё нарезала, жарила, помешивала, действуя сосредоточенно и выверенно. А он стоял рядом и направлял её. Он был такой дотошный — придирался к любой мелочи, замечал то, на что я бы даже не обратила внимания. Меня это выводило из себя, а Сабрина даже и не думала обижаться. Во время обучения она не позволяла себе никакой импровизации, всё делала в точности так, как он говорил, будто сознательно отказывалась от собственной воли ради того, чтобы впитать его опыт до последней детали. И это, видимо, было очень ценно для него. «Вот научишься сначала делать как я, а потом будешь искать методы, как сделать лучше», — говорил он. А она только кивала и со всем соглашалась, принимая его слова без спора, с тихой, почти упрямой преданностью процессу.
Лена тихо усмехнулась.
— Он говорил, что она готовит так же, как живёт. Если уж делает — то до конца.
Я опустил взгляд на траву. В эту минуты мне стало ясно, что Сабрина не разучилась чувствовать. Она просто спрятала всё живое так глубоко, что теперь и сама не знает, как достать это обратно. И, возможно, боится, что если всё-таки достанет — будто предаст память о нём, нарушит ту невидимую верность, за которую держится. А быть может, она боится не столько любви, сколько разлуки, которая может за ней последовать. Боится, что, полюбив так же сильно, уже не сможет пережить ещё одну потерю, ещё одно расставание, которое может случиться в любой момент. Ведь в жизни случается всякое.
— У неё депрессия, — повторила Лена, будто я с первого раза не понял. — Глубокая и темная. И она в ней давно.
Я провёл рукой по рукоятке газонокосилки, но запускать её не стал. Не хотелось заглушать этот разговор.
— Она пытается загрузить себя работой, — продолжила Лена. — Хватается за всё подряд. Дом, пациенты, чужие проблемы…
Она на секунду посмотрела в сторону дома, где в окне мелькнула фигура Сабрины.
— Но ты же понимаешь, — добавила она тише, — это не работает.
Я кивнул. Конечно, я понимал. Слишком хорошо понимал.
— И что делать? — спросил я. — Как сделать так, чтобы это… ушло?
Лена не ответила сразу. Она задумалась. Причём не так, как люди обычно задумываются, чтобы просто дать хоть какой-то ответ. Она мысленно перебирала разные жизни, варианты, судьбы. Потом она достала телефон.
— Я не знаю, как сделать так, чтобы депрессия ушла, — сказала она честно. — Но я знаю, что иногда человеку нужно не убегать от депрессии, а наоборот погрузиться в нее и дать возможность пережить горе вместе с ней.
Лена что-то нашла и протянула мне телефон.
— Вот. Посмотри на досуге.
Я взглянул на экран. Это был профиль какой-то девушки.
— Её зовут Настя, — сказала Лена. — Она когда-то жила в Волгограде. Занималась проституцией, — спокойно добавила Лена.
Я невольно нахмурился.
— Ей было очень тяжело. По-настоящему тяжело.
Лена говорила без осуждения, но и без сочувствия.
— А потом в её жизни появилась одна женщина. Преподаватель литературы. Её звали Астрид. Она сама когда-то была зависимой от алкоголя. Очень тяжёлая история. Но Астрид смогла выбраться. И потом всю жизнь проработала в реабилитационном центре, помогая тем, кто оказался в яме как и она. Так вот, эта Настя работала с Астрид в реабилитационном центре, а после ее смерти Настю накрыла депрессия. Такая же как у Сабрины. Девушка пыталась лечиться таблетками, отвлекаться волонтерством, но ничего не помогало. И однажды она просто ушла. Взяла и ушла в паломничество.
— Куда? — спросил я, не ожидая такого поворота.
— В Сантьяго-де-Компостела.
Я невольно усмехнулся. Это еще что за дикость такая?
— Полгода шла, — добавила Лена, слегка рассмеявшись моему удивлению. — Пешком до самой Испании.
Я перевёл взгляд на экран. Девушка на фотографиях выглядела… живой. Не счастливой в привычном смысле, а именно живой.
— По дороге она встретила своего будущего мужа, — сказала Лена. — Они поженились. Сейчас она живёт в Италии. Дети, семья…
Лена чуть пожала плечами.
— И знаешь, что интересно?
Я молча посмотрел на неё, ожидая ответа.
— Она написала один пост. Просто рассказала свою историю. И он вдруг стал очень популярным. Люди начали делиться, писать ей, спрашивать… Я тебе перешлю ссылку, если хочешь.
Я вернул ей телефон.
— Я посмотрю, — сказал я. — Обязательно.
Лена кивнула, как будто другого ответа и не ожидала. Она быстро переслала мне ссылку. Она сделала это без особой надежды на то, что это может как-то сработать.
Мы ещё немного поработали молча. Потом она выпрямилась и посмотрела на меня уже совсем по-другому; более дружелюбно и даже как будто немного с состраданием.
— Ты не медли, — сказала она.
— В каком смысле?
— В прямом, — ответила Лена. — Она должна пережить свое горе по настоящему. Её нужно забирать отсюда.
Она обвела взглядом дом, сад, всё вокруг.
— Из этого места. Из этой жизни, в которой она застряла.
Я ничего не сказал. Я и сам это уже давно понял, но боялся, что если начну давить, то Сабрина рассердится, и еще крепче закроется от меня.
— Помоги ей прийти в себя, — добавила Лена. — Пока она окончательно не решила, что так и должно быть. Что ее состояние - это нормально.
Она на секунду замолчала.
— Я справилась, — сказала Лена уже тише. — Несмотря на всё, я справилась. И живу вполне… счастливо.
В её голосе не было ни гордости, ни попытки убедить.
Я посмотрел в сторону дома. Где-то там, за стеклом, двигалась Сабрина — такая собранная, такая спокойная, такая… закрытая и одинокая. И впервые за всё это время мне стало по-настоящему ясно, что если ничего не сделать — она так и останется там; в этом аккуратном доме, в чужой жизни, в собственной тишине.

Когда мы уже собирались уходить, из комнаты вышел Аллен. Это было мое первое настоящее знакомство с ним. Передо мной стоял взрослый мужчина. Несмотря на сильно выраженные признаки ДЦП, в нём было что-то очень светлое и располагающее. Он держался открыто, даже немного торжественно, как будто именно эту минуту он ждал очень долго.
— Спасибо, что помогли, — сказал он с признательностью, а потом вдруг громко, с детской непосредственностью добавил: — Мам, можно я подарю ему зонт, который мы нашли в Корее?
Я не сразу понял, о чём речь, но Аллен уже повернулся ко мне и стал объяснять. Этот зонт они нашли во время поездки в Корею, в районе Асан. Аллен говорил об этом с таким вниманием к деталям, как будто рассказывал не о вещи, а о событии, которое имело для него особое значение. Зонт действительно был красивый — с кружевными вставками, аккуратный, изящный, явно не случайная находка.
Аллен рассказал, что ему очень понравился этот зонт. Он привёз его домой и какое-то время хранил, потому что хотел подарить именно Сабрине. Но Сабрина, по его словам, отказалась. И тогда он решил подождать; зонт всё равно должен принадлежать ей. В этом была его внутренняя логика, простая и упрямая, без каких-любо объяснений. Я не стал спорить, хотя бы просто из вежливости. Сабрина покосилась на меня, но я всё равно взял зонт.
— Я был очень рад встрече с вами, — сказал я Лене, и это было правдой.
— И мы тебе очень. Надеюсь, ещё увидимся, — сказала она, по-матерински обняв меня за плечи.
Сабрина тоже попрощалась, но сделала это очень обыденно и просто, будучи уверенной, что на следующих выходных они снова увидятся, и потому в её голосе не было ни тени прощания — только спокойная уверенность в продолжении.