Оттепель

Ночью выпал снег. К утру он лёг на доски забора, на старую траву, на крыльцо, на пустое ведро у сарая. Снег был поздний, ненужный. Весной он не скрывает землю, а выдаёт её нищету.

Егор Михайлович проснулся затемно. Полежал, глядя в потолок. Потом сел, опустил ноги, нащупал валенки. Печь выстыла. Вода в ведре у двери схватилась тонким льдом. Он разбил его кружкой, выпил. Вода была тёмная, тяжёлая.

Сегодня надо было идти на кладбище.

Зимой он не ходил. Зимой туда не ходят старики: снег по пояс, наст ломается, ноги вязнут. Теперь стало можно.

Он оделся медленно, взял в сенях лопату и вышел.

На улице было тихо. Деревня не спала, а лежала молча. Из двух труб шёл дым. У крайнего двора хлопала калитка. Больше ничего не было слышно.

У магазина, ещё закрытого, сидел Федька. Курил, пряча папиросу в кулак.

— На погост? — спросил он.

Егор Михайлович кивнул.

— Мосток снесло.

— Обойду.

Федька отвернулся.

— Обойдёшь.

Дальше дорога пошла к оврагу. Там снег лежал гуще. Под ним уже шла вода. Егор Михайлович ступал осторожно, часто останавливался. К мёртвым не спешат.

Могилу жены он нашёл не сразу. Снег сравнял холмы, занёс тропки. Потом увидел крест. Тот покосился за зиму, но стоял.

Егор Михайлович воткнул лопату в землю, снял шапку.

Сказать было нечего.

Он прожил с Аксиньей сорок два года. За такой срок люди успевают или наговориться на всю жизнь, или замолчать правильно. У них было второе. Всё нужное давно говорилось не словами: миской супа, подлатанной рубахой, подброшенным в печь поленом, рукой, поправившей ночью одеяло.

Он присел и стал сгребать снег с могилы ладонями. Снег был мокрый, тяжёлый. Под ним показалась серая трава. Пальцы быстро закоченели.

— Ну вот, — сказал он. — Пришёл.

И всё.

Он ещё посидел немного на корточках, потом поднялся. Ветер тянул по кладбищу ровно, без злости. На другом конце кто-то недавно ставил оградку: жёлтая стружка примерзла к земле. Ворон сел на крест, посмотрел, перелетел дальше.

Аксинья умерла в ноябре. Вечером ещё мыла картошку у лавки, ночью стала тяжело дышать, к утру её уже не было. Без долгой болезни, без лежания, без времени, которое даётся человеку не для спасения, а для привыкания. После похорон в доме осталось всё её: платок на гвозде, чашка у печи, нож на подоконнике. Ничего не тронуто. От этого было хуже. Когда вещь остаётся на месте, она начинает служить не делу, а памяти.

У выхода встретилась Нина, соседкина дочь, приехавшая из города. В руках у неё были красные искусственные цветы.

— Рано ещё, — сказала она, глядя на снег. — Но главное, чтобы помнили.

Егор Михайлович посмотрел на цветы, потом на неё.

Память он не любил. Память быстро начинает жалеть не умершего, а того, кто помнит.

— Подтает к полудню, — сказал он.

И пошёл мимо.

Мосток и правда снесло. Две доски унесло водой, третья повисла боком. Пришлось лезть через кусты. Он оступился, набрал в сапог ледяной жижи, выругался вполголоса и долго потом стоял наверху, опершись на лопату.

Деревня лежала перед ним вся: крыши, огороды, чёрные яблони, дым. Ничего красивого в ней не было. Но она стояла. Иногда этого достаточно.

У крыльца он увидел ведро. Вчера его не было. Ведро стояло на боку, наполовину в снегу. Внутри лежали клубни георгинов, сморщенные, с белыми ростками. Значит, кто-то принёс с утра. Наверное, от соседки. Аксинья сажала их каждый год под окнами. Егор Михайлович георгины не любил — слишком тяжёлые, слишком праздничные. Но она любила.

На дне ведра лежала записка.

«Выбросить жалко. Посади, если сможешь».

Он прочитал и сунул бумажку в карман.

В избе было холодно. Он поставил ведро у печи, снял мокрый сапог, вылил воду, набросал щепы, разжёг. Огонь занялся не сразу, потом пошёл ровно. От печи потянуло живым теплом.

Егор Михайлович сел на табурет.

Рядом стояло ведро. Из тёмной земли торчали белые ростки — слабые, слепые. Им не было дела до смерти, до памяти, до чужого горя. Им надо было одно: чтобы их не выбросили.

Он взял нож, придвинул ведро ближе и стал перебирать клубни — гнилое отдельно, целое отдельно.

За окном с крыши уже капало.

До мая было далеко. Ночью ещё прихватит. Земля твёрдая. Но у стены, где солнце дольше, скоро можно будет копать.

Он работал медленно, не поднимая головы.

Теперь в доме было дело.