Северный. Таёжная новелла

Игнат лежал за валежиной, щекой прижимаясь к прикладу. Из логова под корнями вывернутой лиственницы выкатились два волчонка-подростка, следом показалась волчица. Вожак лежал в стороне, на камне, положив голову на лапы. Северный, так прозвали его в деревне. Он не видел Игната, но уши его медленно двигались, вслушиваясь в утренний лес. Игнат поймал волка в прицел. Восемь лет он работал егерем и ни разу не промахивался.

Староста сказал вчера:
- Стая Северного жеребца задрала. Кузьмин недоглядел, а на том жеребце висел долг. Люди хотят организовать облаву. Я пока держу их, но они раздражены, так что сам понимаешь.

Игнат понимал: будет облава – волков положат всех. Ему не жаль было Северного, он жалел тайгу. Тайга держится на том, что каждый в ней делает своё дело: волк – волчье, человек – человечье. Здесь никто не берёт лишнего.

Палец лег на скобу. Волк поднял голову. Не на Игната, а в другую сторону. И вдруг, не вставая, коротко рыкнул. Волчица с волчатами скрылась в норе. А Северный встал и, не прячась, пошёл в чащу – уводил угрозу от логова. Он знал, что человек редко стреляет, когда нет полной уверенности. Игнат выстрелил. Пуля взрыла мох в полуметре от головы волка. Северный дернул ухом и исчез в сухом папоротнике. Игнат опустил ружьё.

В деревню егерь вернулся затемно. Кузьмин ждал у его крыльца, курил в кулак. Увидев пустые руки, поджал губы.
- Пожалел волка? - спросил Кузьмин.
- Промазал, - сказал Игнат.
- Ты никогда не мажешь.
Кузьмин ушёл. На крыльцо вышла мать и долго смотрела, ничего не спросила.

Утром пришёл староста:
- Ты не подумай чего, не принесёшь через десять дней шкуру Северного, устроим облаву. Я тебя предупредил.
Игнат собрал рюкзак: взял сухари, ружьё, патроны, нож. Пока собирался, мать молчала. Игнат ушёл в тайгу.

Два дня Игнат ходил за волком. Снег ещё не выпал, следы были видны на промокшей земле. Северный петлял, как заяц, заводил в бурелом, возвращался. Игнат знал эту тактику. Ночь он провёл у костра.

На исходе второго дня Игнат разглядел на ветке в валежнике клок серой шерсти и подошёл к нему. Раздался металлический лязг, ногу рвануло и сжало. Пружина лисьего капкана проржавела, но сработала. Дуги ловушки схлопнулись, но не в полную силу.

Игнат завалился, отполз к дереву. Сапог был распорот, но кости целы. Он разжал капкан. Руки дрожали. Не от страха, от злости. Волк вёл его сюда. Северный знал про капкан или просто ему «повезло»? Нет, не повезло. Игнат поднялся и, хромая, пошёл дальше.

На третьи сутки след волка вывел к старице. Лёд уже встал, но тонкий, неоднородный, с чёрными промоинами. Игнат ступил на него, проверяя путь палкой. Семь шагов от берега, и палка ушла в воду с хлюпом. Он шагнул в сторону на заметённый поземкой лёд и провалился.

Вода ударила под рёбра, выбила воздух. Игнат ушёл с головой, вынырнул, навалился на край полыньи. Ружьё сразу утянуло на дно, он даже не почувствовал, когда пальцы разжались. Выполз на берег, хватая воздух ртом. Ветер пробивал мокрую куртку насквозь. Пальцы не гнулись. Попытался встать, но ноги не слушались. Тогда Игнат пополз. Метр, другой, третий. В глазах темнело.

Где-то слева раздался волчий вой. Близко. Игнат повернул направо, туда, где, кажется, была река. Полз, пока не упёрся в деревянный сруб зимовья геологов, дополз до двери. Пытался открыть, но изба была заперта изнутри. Собрав силы, Игнат постучал. Дверь открылась, свет ударил в глаза, чьи-то руки подхватили и потащили его внутрь.

- Ты какого чёрта, мужик? - парень в ватнике поставил на стол кружку с чаем. - Один в тайгу, в ноябре?
Горячий чай обжигал губы, но руки тряслись, холод не отпускал.
- Егерь я. Игнат. Из деревни, – он перевёл дух: – Волка выслеживал, провалился под лёд, ружьё утопил. Геолог всмотрелся в лицо, кивнул:
- Слышал про тебя. Староста говорил, ты в этих местах хозяин, - он оглянулся на стену, где висела дедовская берданка. – Бери, это запасная. Только патронов всего пять, береги.
Игнат взял винтовку.

На пятый день осталось два заряда. Игнат дважды стрелял глухарей, чтобы поесть, и один раз в воздух, отгоняя рысь, которая шла по его следу. Порох в патронах отсырел, но стрелять можно.

Игнат вышел на широкую поляну и сразу понял: здесь кто-то есть.
Медведь был старый, с глубокой раной в боку. Осенью браконьеры подстрелили его, но убить не смогли. Рана загноилась, зверь не накопил жира и в спячку не лёг. Теперь, обессиленный и злой, он, шатаясь, бродил по тайге в поисках любой добычи. Зверь со свистом втянул воздух, повернул голову и, зарычав, пошёл на Игната. Бежать было бесполезно. Хоть пуля среднего калибра медведю не всегда опасна, Игнат вскинул винтовку.

В этот момент из кустов выскочили волки: Северный и два подростка. Они не смотрели на Игната. Они шли на медведя, и тот развернулся на новый звук. Молодые атаковали с боков, хватали за лапы, отскакивали. Северный прыгнул, метя в горло. Медведь ударил и попал. Клочья шерсти взлетели в воздух. Волк покатился по земле, но вскочил. Игнат оказался за спиной медведя. Вскинул берданку, прицелился в затылок, нажал спуск. Осечка. Медведь развернулся. В этот момент Северный вцепился ему в бок, не давая подняться на задние лапы. Игнат передёрнул затвор, выбросил патрон и дослал последний. Медведь наклонил голову, заревел, и Игнат выстрелил в глаз, почти в упор. Зверь обмяк, сделал два шага вперёд, завалился и затих. Игнат стоял, тяжело дыша. Рука с винтовкой опустилась.

Волки не смотрели на него. Они уходили в чащу, обходя человека по широкой дуге. Северный мелькнул среди стволов, хромой, с окровавленной задней лапой – в схватке с медведем он получил своё. Потом исчез. Игнат остался один над тушей.

Он нашёл Северного еще через день. Волк лежал у скального развала, там, где кончался лес и начиналось каменное плато. Задняя лапа была разорвана – рваная рана до кости. Он не мог бежать.
Когда Игнат подошёл, волк попытался встать. Не смог. Ощерился. Показал жёлтые клыки и зарычал. Игнат вытащил нож.

Северный смотрел на него жёлтыми глазами, вдруг выдохнул длинно, по-собачьи. Игнат понял: перед ним не враг. Волк следил за ним. Игнат видел шрамы на его морде: старые, белые – от копыт, от чужих клыков; сломанное ухо. Двенадцать лет ему, может, больше. Северный пережил три облавы, две голодные зимы, десятки охотников. Он держал свою территорию, пока хватало сил. Игнат держал свою.
- Ты не враг, – сказал Игнат. – Просто ты … тоже здесь живешь.
Он убрал нож и поднялся. Игнат пошёл вниз, к реке. Волк проводил его взглядом.

Игнат разделал тушу медведя на месте. Связал из жердей волокушу, на неё уложил шкуру и самые ценные куски мяса. Остальное оставил волкам. Два дня он выходил к деревне, увязая в первом снегу. На въезде его встретил Кузьмин, молча закурил, глядя на добычу.
- Шатун, – сказал Игнат. – Шкура, мясо и жир покроет твой долг.
Кузьмин долго смотрел на медведя. Потом на Игната.
- А волк?
Игнат не ответил. Кузьмин сплюнул, перехватил волокушу, но не удержался:
- Пожалел, значит, волка? – он шагнул ближе, дыша перегаром: – Ты думаешь, я тебе поверил? Промазал он...
Игнат молчал. Кузьмин замахнулся – хотел ударить, но егерь шагнул вперёд, схватил за грудки и встряхнул его. Объясняться было бесполезно. Кузьмин взмахнул руками и упал в снег, встать не пытался, только зло сопел.
- Иди проспись, – сказал Игнат.
Мужик поднял голову, хотел что-то сказать, но встретился взглядом с Игнатом и промолчал. Отвернулся, зашарил рукой по снегу в поисках упавшей шапки. Игнат повернулся и пошел к своему дому.

На крыльце стояла мать. Игнат подошёл, сел рядом на холодную ступень.
- Ты похудел.
- Есть хочу.
- Щи в печи.
Он не пошёл есть. Сидел, смотрел на лес. Мать стояла рядом, молчала.
Потом сняла тулуп, накинула ему на плечи и ушла в дом. Игнат остался один.

Вечером над деревней потянуло дымом – соседи топили печи. Где-то в тайге, за десять верст отсюда, лежал старый волк. Выживет ли Северный? Игнат не знал. Рана была тяжёлая. Но волк пережил три облавы. Может, переживёт и это. Игнат посидел ещё немного, поднялся, вошёл в дом. Щи остыли. Он ел прямо из чугуна, мать молча подкладывала хлеб. За окном падал снег, тайга молчала.