Глава 6. Лихорадка

Человек который не стрелял


Глава 6. Лихорадка

Всё началось с озноба.

Я сидел на веранде, переписывал метеорологические наблюдения — температура воздуха, воды в ручье и в море, высота прилива, направление ветра. Цифры плыли перед глазами. Солнце стояло высоко, термометр показывал двадцать девять градусов, но мои руки дрожали, а по спине бегали мурашки. Я накинул вторую рубашку, потом третью, но согреться не мог.

К вечеру зубы застучали так, что я не мог держать кружку с чаем. Ульсон, который сам едва оправился от очередного приступа, посмотрел на меня с тревогой.

— Господин болен?

— Пустяки, — ответил я. — Пройдёт.

Я знал, что это не пустяки. Лихорадка, о которой я столько читал перед отплытием. Лихорадка, которую я видел у Боя, у Ульсона, у матросов на «Витязе». Теперь она пришла за мной.

В ту ночь я не спал. Меня бросало то в жар, то в холод. Одеяло казалось то ледяным, то раскалённым. Я то сбрасывал его, то кутался с головой, но ничто не помогало. В какой-то момент я перестал понимать, где нахожусь. Мне казалось, что я снова в Мессине, во время землетрясения, и земля уходит из-под ног. Стены хижины плыли, пол качался, как палуба корабля в шторм.

Потом началось странное.

Я чувствовал, что моё тело растёт. Руки становятся громадными, пальцы — толстыми, как брёвна. Голова увеличивается, поднимается к потолку, вот-вот пробьёт крышу. Я лежал на койке и одновременно ощущал себя великаном, которому тесно в этом маленьком доме.

Это не было сном. Я был в сознании. Я слышал, как стонет Ульсон на своей половине, как шумит прибой за стеной. Но чувствовал чудовищную тяжесть своего раздувшегося тела.

— Господин! — голос Ульсона прорвался сквозь туман. — Господин, вы говорите что-то…

Я не помнил, что говорил. Потом Ульсон рассказал: я звал мать. По-русски. Он не понял слов, но запомнил, что я плакал.

Утром я не мог встать. Ноги не держали. Руки дрожали так, что я не мог поднести кружку к губам. Ульсон, сам шатаясь от слабости, принёс чай, но мне пришлось пить его, лёжа на боку, проливая на подушку.

Самым страшным было не это. Самым страшным была мысль о папуасах.

Они приходили каждый день — кто за гвоздями, кто за табаком, кто просто поглазеть на белого человека. Если они увидят меня таким — беспомощным, дрожащим, не способным подняться, — что они подумают? Что «каарам-тамо», человек с луны, умирает, как простой смертный? Что его можно убить, можно не бояться?

Я не мог этого допустить. Мой авторитет, моя безопасность, всё, что я строил эти месяцы, держалось на их вере в мою неуязвимость. Разрушить эту веру значило разрушить всё.

Когда в тот день пришёл Туй, я заставил себя подняться. Ноги подкашивались, голова кружилась, перед глазами плыли тёмные круги, но я встал. Оделся. Вышел на веранду. Сел в кресло и взял в руки книгу — первую попавшуюся, раскрытую наугад. Я делал вид, что читаю, хотя буквы расплывались перед глазами, а строчки сливались в одну серую полосу.

Туй остановился в нескольких шагах от веранды. Он не подошёл ближе — это было не в его обычае. Он сел на корточки и стал смотреть на меня. Его глаза, тёмные и внимательные, изучали моё лицо.

— Маклай, — сказал он наконец. — Ты плохо выглядишь.

— Я здоров, — ответил я, не поднимая глаз от книги. — Просто устал. Много работы.

Он ничего не сказал. Посидел ещё немного, потом поднялся и ушёл. Но уходя, положил что-то у порога — кокосовый орех и несколько бананов.

Я смотрел на эти скромные дары и чувствовал, как к горлу подступает комок. Он знал. Конечно, он знал. Но он ничего не сказал. Он принял мою игру, потому что и ему, и мне было выгодно, чтобы «каарам-тамо» оставался неуязвимым.

На второй день мне стало хуже. Жар усилился, галлюцинации вернулись. На этот раз я не рос — я уменьшался. Мне казалось, что я становлюсь крошечным, меньше кокосового ореха, меньше муравья, и вот-вот исчезну совсем. Я цеплялся за края койки, чтобы не упасть в эту бесконечную, расширяющуюся пустоту.

Туй пришёл снова. Я опять заставил себя подняться. На этот раз я даже вышел ему навстречу, сделал несколько шагов по веранде, стараясь, чтобы походка была твёрдой. Он смотрел на меня молча, а потом сказал:

— Маклай, я принесу ещё еды. Тебе надо есть.

И ушёл.

Он приносил еду каждый день. Кокосы, бананы, печёное таро, иногда рыбу. Клал у порога и уходил, не дожидаясь, пока я выйду. Он не задавал вопросов. Он просто был рядом — на том расстоянии, которое я сам установил.

На третий день лихорадка отступила. Жар спал, озноб прекратился, галлюцинации исчезли. Я чувствовал себя выжатым, как тряпка, но я мог стоять, мог ходить, мог говорить. Я вышел на веранду и вдохнул полной грудью влажный, солёный воздух.

Туй сидел на своём обычном месте у ручья. Увидев меня, он поднялся.

— Маклай, — сказал он. — Ты встал.

— Встал.

— Ты был болен?

— Немного.

Он кивнул. Потом сказал:

— Я думал, белый человек не болеет.

— Болеет, — ответил я. — Но выздоравливает.

Он улыбнулся — одними глазами, почти незаметно. Я улыбнулся в ответ. И мы пошли в деревню, как ни в чём не бывало.

Лихорадка вернулась через две недели. Потом ещё через месяц. Потом — снова. Она приходила всегда неожиданно: после долгого перехода под солнцем, после того как я промочил ноги в ручье, после бессонной ночи у костра. Она стала частью моей жизни, как запах моря или звук барума по ночам.

Я научился её скрывать. Если чувствовал, что начинается озноб, — уходил в лес. Ложился на землю, дрожал, ждал, пока пройдёт. Потом вставал и возвращался, будто ничего не случилось. Я работал между приступами, писал, рисовал, наблюдал. А когда она валила с ног — лежал и слушал, как Ульсон ходит по дому, как Туй приносит еду и оставляет у порога.


Я не был богом. Я был человеком, которого по ошибке приняли за бога. Я пришёл из внешнего мира, я мог «зажечь воду» в виде спирта, вызвать огонь из ничего, лечить болезни, которые они не могли лечить. То есть я был, по логике папуасов, существом сверхъестественным.

Я пытался их разубедить. Говорил, что я такой же, как они, только с другой кожей и другими знаниями. Они кивали, соглашались, а потом шли в соседнюю деревню и рассказывали, что Маклай может зажечь море и летать по воздуху. Это было бесполезно. Миф, однажды родившись, жил своей жизнью, и мои слова уже ничего не могли изменить.

Оставалось только одно: продолжать делать своё дело. Наблюдать. Записывать. Лечить больных. И не давать им повода усомниться в том, что «каарам-тамо» — существо, достойное доверия.

Не потому, что я боялся за свою жизнь. А потому, что это доверие было единственным ключом к их миру. К их обычаям, о которых они молчали. К их женщинам, которых они прятали. К их горам, куда не ступала нога европейца.

Я принял эту роль — не как бремя, а как инструмент. И лихорадка, какой бы жестокой она ни была, не могла мне в этом помешать. Я просто не позволял ей становиться частью той истории, которую они рассказывали обо мне.