11. Павел Суровой Смерш кардинала Ришелье

Этюд II. Излом (История гвардейца Де Пьерфона)

  Золото на лазури

 В тот год весна в Париже пахла сиренью и порохом. Жан-Поль де Пьерфон был тем типом дворянина, которого природа создала в минуту редкого великодушия: косая сажень в плечах, открытый взгляд серых глаз и сердце настолько чистое, что оно казалось анахронизмом в эпоху Ришелье. Его голубой плащ гвардейца кардинала сиял на солнце, а эфес шпаги, украшенный скромной гравировкой, никогда не дрожал в бою.

 Пьерфон был лучшим. Он мог выбить три пули из трех в летящую мишень и простоять на часах две смены подряд, не шелохнувшись. Но у этого несокрушимого бастиона была брешь.

 Мария де Монбазон.

 Она была похожа на изящную статуэтку из севрского фарфора: тонкие запястья, шелк каштановых волос и глаза цвета переспелой оливы, в которых, казалось, отражались все тайны Лувра. Пьерфон любил её той исступленной, рыцарской любовью, которая не требует ничего взамен, кроме мимолетной улыбки. Он не знал, что для таких, как Мария, подобная любовь — лишь удобная ступенька на лестнице интриг.
 
 Свидание под сенью терновника

 Вечер был душным. Пьерфон ждал её в саду Тюильри, у заброшенного грота Нимф. Он сжимал в руках свиток со стихами собственного сочинения — наивными и пылкими, как и он сам.
— Жан-Поль, — её голос прозвучал как шепот ветра в листве.
Она скользнула к нему, окутанная облаком аромата жасмина. Пьерфон упал на одно колено, прижимая её руку к губам. — Мадонна, вы рискуете, выходя так поздно...
— Риск — это всё, что у меня осталось, — Мария приложила пальчик к его губам, и её взгляд стал тревожным. — Жан-Поль, мне некому довериться. Мой брат... он попал в немилость у Кардинала. Его карету перехватят на заставе Сен-Дени, если он не получит это предупреждение до полуночи.

 Она вытянула из корсажа запечатанный конверт, пахнущий её духами. — Умоляю. Как гвардеец, вы проедете любые патрули. Спасите его. Спасите меня от позора.
Пьерфон принял письмо, словно святыню. — Клянусь честью, Мария. До полуночи оно будет у него.
— Я буду ждать тебя здесь же через три часа, — прошептала она, даря ему поцелуй, который на вкус был как мед и горький миндаль. — Мы уедем вместе. Навсегда.
 
 Глаза во тьме

 Как только стук копыт коня Пьерфона затих в тумане набережной, из тени грота вышла высокая фигура в серой рясе. Отец Жозеф смотрел вслед гвардейцу с выражением глубокого, почти философского сострадания.
— Красиво, — прошелестел капуцин. — Почти так же красиво, как легенда об Иуде.

 Мария де Монбазон обернулась, вытирая губы кружевным платком. Её лицо вмиг утратило ангельское выражение. — Я сделала, что вы велели, отче. Он везет приказ о восстании прямо в руки маршала де Ла Форса. Теперь вы оставите меня в покое?
— На всё воля Божья, дитя моё, — Жозеф коснулся её плеча костлявой рукой. — А теперь идите. Настоящий спектакль начнется через два часа в охотничьем домике у Версальского леса. Не опаздывайте. Там вас ждет ваш настоящий возлюбленный — дон Хуан де Сильва.
 
 Момент истины

 Пьерфон летел на своем вороном, не жалея шпор. Но на полпути к Сен-Дени его настигла тень. Прямо посреди дороги стоял Рошфор. Один. Его шпага была обнажена и тускло поблескивала в лунном свете.
— Стой, Пьерфон, — Рошфор не шелохнулся. — Поворачивай коня.
— Прочь с дороги, граф! У меня срочное поручение! — крикнул гвардеец, хватаясь за пистолет.
— Поручение от шлюхи и шпионки? — Рошфор сплюнул. — Посмотри на письмо, дурак. Сломай печать.
— Я не читаю чужих писем! Это вопрос чести!
— Чести? — Рошфор горько рассмеялся. — Твоя «мадонна» сейчас пьет вино в объятиях испанского офицера, надрачивая его эфес и смеясь над тем, как ты, словно верный пудель, везешь смертный приговор собственному полку. Ломай печать, или я пристрелю тебя прямо здесь, чтобы не видеть этого позора.

 Пьерфон, дрожащими руками, сорвал воск. Внутри не было слов любви или предупреждений брату. Там был список застав, которые должны быть сожжены этой ночью, и шифрованный приказ испанским терциям начать движение на Париж. И внизу — маленькая приписка почерком Марии: «Курьер — верный дурак, убейте его после получения».
Мир Пьерфона рухнул. С оглушительным звоном, который слышен только в душе.
 
 Грязь и кровь

 Они доскакали до охотничьего домика в гробовом молчании. Рошфор указал на освещенное окно. Пьерфон, двигаясь как мертвец, подошел и заглянул внутрь.
Мария была там. Она сидела на коленях у холеного испанца, и её смех, тот самый жемчужный смех, колол уши Пьерфона сильнее, чем раскаленные иглы. — И он правда поверил? — спрашивал испанец, перебирая её локоны. — Он верит всему, что я шепчу ему на ушко, Хуан. Бедняга вообразил, что я сбегу с ним в его жалкое имение в Пикардии.

 Пьерфон не кричал. Он выбил дверь плечом, и этот звук был подобен грому небесному. Испанец едва успел схватиться за рапиру, но ярость гвардейца была необорима. Пьерфон не фехтовал — он крушил. Через три пассажа дон Хуан был пригвожден к стене, и сталь Пьерфона вышла из его спины на фут.
Мария забилась в угол, закрывая лицо руками. — Жан-Поль... это не то... меня заставили...

 Пьерфон подошел к ней. Его лицо было забрызгано кровью, глаза — пусты. Он поднял шпагу. Мария вскрикнула. Но он не ударил. Он медленно, с хрустом, переломил клинок о свое колено и бросил обломки к её ногам.
— Вы убили не меня, мадам, — тихо сказал он. — Вы убили Бога в моей душе.
 
 Власяница вместо плаща

 Из тени деревьев вышел отец Жозеф. Он подошел к Пьерфону, который стоял на коленях в грязи, и накинул на его широкие плечи свою серую, вонючую рясу.
— Пойдем, сын мой, — прошептал капуцин. — Мир плоти предал тебя. Но мир сумерек примет тебя. Ты больше не Пьерфон. У тебя нет имени. У тебя нет сердца. У тебя есть только воля Его Преосвященства и моя тишина.

 Рошфор смотрел им вслед, вытирая окровавленную шпагу о траву. Он видел, как некогда лучший гвардеец Франции уходит во тьму, превращаясь в «Брата Молчание» — тень, у которой не будет жалости, потому что внутри него выжгли саму способность чувствовать.
— Еще один, — буркнул Рошфор, вдевая шпагу в ножны. — Ришелье получает лучших солдат, когда дьявол забирает у них надежду.

 Через месяц в подземельях Бастилии появился новый монах-дознаватель. Он никогда не говорил, лицо его было скрыто капюшоном, а руки были такими сильными, что могли дробить кости без инструментов. Это был бывший Пьерфон. Единственный человек в Париже, который никогда не улыбался