Глава 4. Противостояние

Глава 4

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

     Середина восьмидесятых – прекрасное время больших надежд и пустых прилавков. В воздухе витало романтическое упование, что уходит в прошлое, тоталитарное общество, основанное на отвратительной несвободе и эксплуатации человека. Оно совершало насилие над душой человека. И все же люди были главным богатством государства, и каждый государству был нужен человек. Оно не могло позволить, чтобы люди, эта ценная валюта, пропадали просто так. Нет, дело не в каком-то особенном гуманизме. Просто люди были действительно  нужны: чтобы поднимать целину, вкалывать на стройках века, прокладывать магистрали через тайгу и от Земли до Луны, точить оружие на станках, служить в самой большой армии мира -- без людей никак нельзя было.

     Утоляет жажду человеческой души – надежда. Мы привыкли, что когда плохо, это временно. Нам ведь всегда говорили, что плохое — это временно. И сейчас говорят. Ничего, все равно выкрутимся -- и мы, и страна. И впрямь ведь перерывы бывают -- иначе давно бы все повымерли. Один из этих самых маленьких перерывов, связанный с приходом к власти Андропова, закончился. Страна вновь погрузилась в стагнацию, газеты, как и прежде, покрыл налет серой обыденщины. Но мы были слишком молоды, чтобы всерьез задумываться об этом. Мы занимались любимым делом, мы просто работали. И нрав этой работы был дружественный, простой и веселый.

     «Днепровец» в то время выходил четыре раза в неделю. В единственный не выпускной день -- среду редактор выезжал в район. Выезжал просто так, чтобы не забыли. Журналистские функции при нем выполнял бывший редактор «Днепровца» Воробьев, который в этот день освобождался от обязанностей корректора. Именно Воробьев в свое время, уходя на пенсию, предложил Зарецкому из Ветки, где тот работал редактором, перебраться в Речицу. Пока Зарецкий вальяжно выходил из машины и чинно следовал в кабинет председателя колхоза, Григорий Моисеевич на своем костыле, с палочкой в руках успевал пробежать по хозяйству, найти нужных людей и быстро записать в блокнот необходимую информацию. Утром он раньше всех приходил в корректорскую и открывал свои записи. К приходу машинисток у них на столе лежало с полдюжины заметок. Машинистки разбирали только почерк Воробьева, остальные журналисты свои тексты диктовали. По словам моих коллег, кому довелось работать под началом Григория Моисеевича, это был принципиальный человек и редактор, не ломавший шапки перед начальством, умевший отстоять свою позицию и при необходимости защитить своих подчиненных. Он любил свою работу, свою газету и этим вызывал авторитет и доверие у подчиненных.

     У Григория Моисеевича был один недостаток -- курил он нещадно. Крепкими сигаретами затягивался так, будто хотел загнать дым не в легкие, а в пятки. Впрочем, этот недостаток был свойственен практически всем мужчинам редакции. Да в то время была какая-то дурацкая мода на курение. Мальчишки брали в зубы сигареты, чтобы казаться взрослыми, женщины разрешали курить в доме, чтобы «мужиком пахло», а переживания или раздумья героев кинофильмов всегда были окружены табачным дымом. Этим же дымом была пропитана вся редакция. На каждом рабочем столе стояла пепельница, а рабочая поза журналиста, раздумывающего над очередной статьей, был устремленный в потолок взгляд и стоящая на столе рука с дымящейся сигаретой.

     В среду за написание своих материалов садились и мы. Во вторник машина для поездки в район выделялась нам: работникам сельхозотдела  и мне. Накануне мы планировали свой выезд, созванивались с руководителями  хозяйств, согласовывали темы бесед. До обеда успевали побывать в одном или двух колхозах или совхозах. Работники сельхозотдела брали интервью у полеводов, зоотехников, рядовых колхозников. Я беседовал с секретарями партийных, комсомольских организаций, председателями профсоюзных комитетов. Наш водитель Леонид Дворник в это время направлялся на машинный двор выпрашивать бензин, потому что лимит на топливо в редакции был весьма ограничен.

     Покончив с делами, мы выезжали в лес. В редакционном уазике всегда была паяльная лампа с треногой, сковорода и кастрюля. На свежем воздухе мы готовили обед, а потом усаживались за совместный стол. Хозяином закуски, и чарки здесь был водитель, поскольку в соответствии с выбранной профессией выпивать мог. Леонид Петрович был человек уникальный. Всю жизнь он возил начальство, в молодости первого секретаря горкома комсомола, а затем редактора. Подобные люди в шоферской среде – элита. Ожидая шефа во время долгих заседаний, они читали книги и газеты, разгадывали кроссворды, как персоны, «приближенные к императору», были  в курсе всех новостей в родном коллективе и за его пределами. Дворник тоже все знал и по любому поводу имел свое мнение, любил спорить, но без запала, беззлобно. Главным аргументом при этом у него была одна гениальная фраза: «Я же знаю!» В поездки в район Леонид Петрович все чаще брал фотоаппарат, затем, а до этого редакция многих перепробовала в этой роли, его перевели на должность фотокорреспондента, где он с успехом доработал до пенсии.

     Наверное, Зарецкий не раз пожалел, что назначил меня, несведущего в партийной иерархии и «дворцовых» играх, своим заместителем. Сначала  Владимир Макарович, впечатленный  моей быстрой адаптацией  в новой должности, просто возложил на меня почти все свои обязанности, кроме священного долга посещать райком партии. Когда я обращался к нему с предложением ввести какую-нибудь новую рубрику  или развернуть на страницах газеты дискуссию, он, порой, не дослушая, согласно кивал:

     -- Ну, так делай.

       Однако подобное доверие длилось не долго. В сентябре 1983 года Зарецкий вместе со своей супругой, директором одной из городских школ, как обычно, уехал в бархатный сезон на юг. Вернувшись, загорелый и  довольный, зайдя в кабинет, он первым делом открыл подшивку «Днепровца»: что мы «накрапали» в его отсутствие. Вскоре с криком: «Это же контрреволюция!», он ворвался ко мне. Потрясая номером «Днепровца», он нервно восклицал: «Я же списал этот материал в архив! Как он попал в номер? Ты хоть знаешь, что этот Филипеня каждые выходные со вторым секретарем райкома ходит на охоту?» На ходу одеваясь, он бросился в райком удостоверить свою непричастность к «контрреволюции» в редакции.

     История появления в сентябрьском номере «Днепровца» статьи «Конфликта могло и не быть» такова. Еще как-то по весне в очередном обзоре  писем, поступивших в редакцию, прозвучала критика в адрес начальника Василевичского лесопункта Михаила Филипени за халатность и волокиту. Реакция Михаила Григорьевича была молниеносной. Он тут же обратился с жалобой в райком партии, а затем по тому же телефону отчитал Зарецкого, требуя опровержения. Владимир Макарович, применив приемы истинной дипломатии, в пользу которой всегда так горячо ратовал, договорился, что газета не будет давать опровержения, но и не будет требовать реагирования на критику от руководства лесопункта. Но это было лишь началом набиравшего силу конфликта.

     Через некоторое время в редакции появилась эта самая статья «Конфликта могло и не быть», написанная Александром Торопом. Это был наш старейший нештатный корреспондент. Ветеран войны, учитель, выучивший половину населения своего маленького городка, наверное, и ту же Тамару Литвинову, поскольку она тоже уроженка Василевич. Александр Леонтьевич был интересным человеком, много знал, играл на скрипке и сам эти скрипки делал. Он писал в газету воспоминания о войне, рассуждал на темы морали и педагогики. Жители Василевич его очень уважали, часто приходили за советом и поддержкой. Это был тип, уже уходящего в прошлое, сельского интеллигента, всегда стремившегося научить и поддержать своих земляков. Как к нештатному корреспонденту к нему приходили и с жалобами. Мы нередко печатали его заметки о недостатках в организациях коммунального хозяйства, торговли и здравоохранения в Василевичах. И всегда эта критика была выверенной и конкретной.

      Так в редакции мы восприняли и очередную статью. В ней Александр Тороп отдавал должное недавно назначенному начальнику лесопункта Михаилу Филипени за наведение порядка на предприятии, называл его хорошим хозяйственником и организатором производства. И в то же время ставил ему в вину раскол в коллективе, который он разделил на любимчиков и тех, с кем был намерен, во чтобы это ни стало, расстаться. При этом делал это грубо и беззаконно. В доказательство этого автор приводил пример мастера Галины Мешко, которую Филипеня сначала понизил в должности, затем заставлял написать заявление на увольнение по собственному желанию, и, не получив его, перевел в подсобные рабочие.

     Понимая то, что приведенные в статье факты очень серьезные, мы провели собственную проверку. По просьбе редакции в инциденте разбирались работники отдела кадров объединения «Речицадрев», в состав которого входил Мозырский леспромхоз, производственной единицей которого, в свою  очередь, был Василевичский лесопункт. Речицкие кадровики признали незаконными решения своих мозырских и василевичских коллег. Получив этот ответ, редактор «Днепровца» Зарецкий вздохнул, наверное, с облегчением. И отбывая в отпуск, вновь пошел на дипломатический ход. Филипеня должен был отменить приказ о наказании Мешко, а редакция, в свою очередь, взамен этого обходит молчанием разгоревшийся конфликт.

      Но, когда Владимир Макарович благополучно наслаждался мягким сентябрьским солнцем на черноморском побережье, другой участник «джентльменского» соглашения Филипеня заявил, что, не смотря ни на что, уволит Мешко, и приступил к действию. Когда из лесопункта в редакцию поступила очередная жалоба, я, поскольку исполнял обязанности редактора газеты, решил печатать статью Алексея Торопа с редакционным пояснением предыстории этой публикации.

     В райкоме партии тоже признали статью «контрреволюционной». Партийные чиновники инспирировали проведение собрания в редакции по поводу предвзятого выступления газеты. Не помню причины,  по какой я не присутствовал на этом собрании. Уже позже читал заключение, которое подготовил на имя первого секретаря райкома партии инструктор Владимир Смусенок, по заданию райкома проводивший это собрание. По образованию он был юристом и, конечно же, прекрасно понимал суть конфликта, но в заключении об итогах собрания написал: «Большинство присутствующих считает статью предвзятой», и делал вывод: «Считаю необходимым опубликовать опровержение».

      Я был в корне не согласен с этим выводом, и вскоре о моем очередном «контрреволюционном» выпаде узнали в райкоме. Вот тогда я на практике узнал значение ленинского тезиса о демократическом централизме, суть которого низводилась к распространенной фразе: «Есть мнение вышестоящих товарищей», смысл которой сводился: «Поговорить, конечно, можно, у нас же демократия, но главное – это централизм». С точки зрения райкома и проведенное в редакции собрание было проявлением демократизма, но это была демократия, когда, не разрешая говорить, запрещают молчать.

     Поскольку я был не только заместителем редактора «Днепровца», но и секретарем партийной организации редакции, было решено сделать мне публичную порку на бюро райкома партии. Бюро – это был центральный орган той или иной партийной организации, входили туда по должности секретари райкома, председатель райисполкома, его первый заместитель, заведующие отделами, наиболее авторитетные руководители предприятий, обязательно редактор районной газеты и для представительства один-два колхозника или рабочего. Членов бюро райкома, обычно, было тринадцать. Не знаю почему, но, скорее всего, из-за ограниченной длинны стола в кабинете первого секретаря, по обеим сторонам которого помещалось лишь шесть человек. Во главе стола восседал сам первый секретарь. Этакая «тайная вечеря» с двенадцатью апостолами и  местным божком во главе. Суть этого партийного органа, по-моему, была лучше всего обрисована в расхожем в то время анекдоте. На пороге роскошного здания сидит мужик, и раз за разом повторяет: «Во машина! Во машина!» Собралось уже порядочно зевак, которые интересуются, что за машина такая?

     -- Заходит человек – выходит дерьмо, -- делится мужик. – Заходит дерьмо – выходит человек! Бюро называется!

       На заседании каждый член бюро по очереди, так представлялась тогда коллегиальность, меня клеймили за некомпетентность, незнание условий местной жизни, игнорирование мнения райкома. Я стоял в торце стола бюро, в другом конце его восседал Козел. По его позе и выражению лица я видел, что для него это расстояние было сравнимо с дистанцией от гомо-сапиенс до насекомого. Я смотрел в окно, а в голове назойливо крутилась фраза из какого-то романа Александра Дюма: «Слишком много позволяют себе эти господа журналисты».

     Когда очередь дошла до Зарецкого тот, уставив глаза в стол, бубнил: «Злопыхательская статья, злопыхательская. А что я могу сделать, коллектив молодой, не опытный. Я вычитываю их материалы, правлю и плачу, правлю и плачу! А когда Чурилов про своих нефтяников напишет, я вообще ничего не понимаю».

     Я настаивал на посылке в Василевичи компетентной комиссии, как это сделали в горкоме партии. И рассказал недавнюю историю. В период подготовки к осенне-зимнему периоду «Днепровец» часто критиковал объединение котельных и тепловых сетей за низкое качество работ, несоблюдение сроков сдачи объектов. Начальник объединения, компетентный специалист, но вспыльчивый и себялюбивый человек написал на имя редактора письмо, в котором буквально было сказано: «Я неоднократно указывал редакции на недопустимость подобных публикаций. Учитывая современную обстановку в мире, хочу спросить: «На кого работает «Днепровец»?» Хотя послание было написано от первого лица, подписано было триумвиратом: начальником, секретарем партийной организации объединения и председателем профкома.

     Этакий политический донос времен 30-х годов. С ним я и направился к первому секретарю горкома партии Семенцову. Прочитав письмо, Игорь Владимирович, пригласил в кабинет председателя городского комитета народного контроля и предложил провести комплексную проверку объединения котельных и тепловых сетей и выяснить, права ли газета. Результаты этой проверки мы опубликовали, и были они далеко не в пользу коллектива теплосетей.

      Приведенный мною пример не только не был принят во внимание, но члены бюро были даже несколько оскорблены тем, что я позволил себе предложить им перенять чужой опыт, мол, у нас свои методы руководства. Но меня с заседания отпустили, не приняв никакого решения. В коридоре меня поджидали инструкторы райкома. Озираясь по сторонам, они шептали:

      -- Васильевич, ты держался, как настоящий большевик!

     -- А вы, что здесь совсем слова не имеете?

      -- Да бесполезно, -- махали они руками. – Здесь справедливости не добьешься.

       Я тогда вспомнил упрек матери, высказанный моему отцу.

      После этого о публикации на некоторое время забыли. Наверное, это было связано с тем, что в ноябре 1983 года умер Юрий Андропов. Чиновники всех мастей затаились в ожидании нового хозяина и его первых шагов на посту руководителя государства. В своей последующей жизни я много раз видел наше славное чиновничество в эпоху различных перемен в стране. Их приспособляемости и выживаемости в любых экстремальных условиях могли бы позавидовать иные бактерии и микроорганизмы!

      Кто-то остроумно подметил, что чиновники всего лишь пыль на сапогах  власти, но чтобы стряхнуть эту пыль, власти надо нагнуться. Человека нужно готовить к власти, как космонавта к полетам. Иначе перегрузка и кровь горлом. Выходит же так, что назначенные на начальственную должность вместе с назначением получают в сокровенных недрах кадровой кузницы обещание поддержки, а вместе с ней и уверенность в том, что они способны разбираться получше многих в делах, о которых до назначения знали лишь понаслышке.

      Сколько раз наблюдал, как человек уже через минуту после назначения на высокую должность вдруг сразу начинал учить всех вокруг. У него уже не поворачивается голова. На окружающих он смотрит, только развернувшись всем телом налево-направо, или глазами сверху вниз. Он вдруг начинает безумно гордиться и любить себя. И вот уже из любви к самому себе он, как и подобает оказавшемуся на вершине ничтожеству, пестует, унижая полных ничтожеств – точно таких же, как и он сам, но не обладающих властными полномочиями людишек. В подобных случаях я всегда вспоминаю слова Антона Чехова: «Умный любит учиться, дурак любит учить».

      Недавно перечитал Салтыкова-Щедрина. Известно, что во второй половине XIX века Михаил Ефграфович служил вице-губернатором в Тверской и Рязанской губерниях и не понаслышке был знаком с нравами тогдашнего российского провинциального чиновничества. Их жизнеописанию был посвящен его сатирический роман «Город Глупов». Читал я его, и ловил себя на мысли, что, хотя он и написан полтора столетия назад, по сути, вполне соответствует нынешней «заботе» чиновников о «народонаселении». То же старание сохранить в новых формах старое содержание, когда одна форма произвола заменяется другой – узаконенной. Тот же извечный «конфуз»: идти вперед -- трудно, назад – невозможно. Те же образы: меняй название города, фамилии «выдающихся» градоначальников, и пиши новый злободневный роман. Да чем и мы, нынешние, отличаемся от глуповцев? Те же качества: неиссякаемое терпение и слепая вера в начальство.

      И все же на моем пути были люди, которые презирали бы себя, если б покорились несправедливости, чтобы достигнуть высот. Они презирали бы себя, если б при выборе между трудным и легким выбрали бы себе легкое. Они не могли совершить зло, несправедливость, и в оправдание себе сказать, что так поступают все. Они не позволяли себе, стерпев по слабости своей, выдать терпение за силу.

      Райком и впрямь будто старался испытать мою силу. Было решено назначить новое собрание в редакции, но уже партийной организации. Проводивший его тот же Владимир Смусенок вновь «запел», что «есть мнение райкома партии, что дисциплина – основа любой парторганизации, что нужно беречь руководящие кадры»  и т.д., и т.п. Позже, когда в начале 90-х развалилась КПСС, Владимир работал адвокатом. Мы с ним часто встречались, сотрудничали. Я видел, что при каждой встрече он ждал моего вопроса об этом собрании зимой 1983 года, но я никогда его не вспоминал. Тогда все коммунисты единодушно меня поддержали и отказались печатать опровержение. Особенно горячо выступали ветераны войны Воробьев и Курбацкий, поддержавшие мое высказанное в шутку предложение райкому партии предоставить газете список особенно ценных руководителей,  которых «Днепровец» не имеет права критиковать. Во время голосования Зарецкий, не проронивший в ходе обсуждения ни слова, проголосовал со всеми вместе.

     В райкоме были искренне удивлены и возмущены итогами собрания. Я вновь попал на бюро. Зарецкий опять что-то говорил о «злопыхательской» статье. Другие выговаривали, что я никудышний секретарь партийной организации, поскольку не смог убедить коммунистов и не провел линию райкома. Что у меня может быть своя, отличная от райкома «линия», никому даже не могло прийти в голову. Члены бюро были вконец испорчены «демократическим централизмом».

      Какого-то либо решения бюро вновь не приняло. Со временем казалось, что в райкоме забыли о «крамольной» парторганизации. Шли обычные будни, у каждого были свои проблемы. Моей главной проблемой было отсутствие квартиры. Когда я в 1981 году пришел в редакцию, здесь квартиры не  имел только холостяк Валентин Козлов. Я понимал, что не этично добиваться квартиры для себя, пока таковую ни получил Козлов. Решили ходить по инстанциям вместе. Сначала «для солидности» брали с собой редактора. Он приходил в кабинет председателя горисполкома или его заместителя и просто сидел, уставившись в одну точку, пока мы взывали к справедливости в распределении жилья. Как-то в очередной раз, выходя из кабинета, Валентин шепнул мне: «Надо заказать портрет редактора маслом и ходить с ним. Будет тот же эффект».

     Когда я стал заместителем редактора и имел уже какой-то административный ресурс, мы продолжали осаждать кабинеты только вдвоем. Председатель горисполкома, рачительный и законопослушный градоначальник Владислав Андреевич Куренский, обращаясь к Козлову, по-прежнему разводил руками: «Нет свободного жилья». А мне говорил, что я и так живу в просторном доме. Дом, в котором я жил, был, действительно, не малым – четыре комнаты, но в них размещалась моя семья их четырех человек, незамужняя сестра, наши родители и престарелая бабушка.

     Обзавестись квартирами нам с Валентином помогли случаи. Однажды на лестничной площадке рядом с квартирой Воробьева умер одинокий пенсионер. С этой информацией мы с Козловым тут же направились в горисполком, выбив тем самым главный аргумент у Куренского: свободных квартир нет.

     Свою квартиру я тоже получил вопреки воле председателя горисполкома. Я уже говорил, что подружился со многими работниками горкома во время подготовки их материалов для публикации в «Днепровце». Это были обычные рабочие моменты. Но вот в начале 1984 года на заседании бюро Центрального комитета Компартии Белоруссии был заслушан вопрос «О формах и методах руководства Речицким горкомом КПБ городской комсомольской организацией». В итоге опыт этот был признан положительным, и даже был предложен к распространению в  парторганизациях республики. Тут уж нам пришлось поработать. С заведующим орготделом горкома Валерием Иванниковым мы подготовили специальный планшет на эту тему для городских парторганизаций. Далее выступления по руководству комсомолом готовились по ранжиру. Статья секретаря Валерия Клеймана появилась в областной газете «Гомельская правда», материал второго секретаря Полины Шевцовой был напечатан в центральной республиканской газете «Советская Белоруссия», а первому секретарю Игорю Семенцову была оказана честь увидеть свое имя в печатном органе ЦК КПСС журнале «Коммунист».

      Строгая субординация вообще была характерна для партийной номенклатуры. Например, шапки из пыжика носили только первые лица, чиновники рангом пониже ходили в норках, дальше на головные уборы шли бобры, нутрии, основная же масса «рядовых» коммунистов довольствовалась кроличьими шапками. Высшие партийные чиновники носили также кожаные плащи, в эту же дефицитную верхнюю одежду одевались только руководители торговых организаций, начальник ОВД и работники отдела милиции по борьбе с хищением социалистической собственности. Помню, в конце 80-х годов, когда было понятно, что дни КПСС сочтены, здесь начали судорожно делить дефициты. Автомобили «Жигули» доставались секретарям, тем, кто стоял в табеле о рангах пониже, покупали «Москвичи». Мой же редактор Зарецкий довольствовался мотоциклом «Урал».

      Через какое-то время Полина Акимовна вновь пригласила меня, нужно было помочь написать еще какую-то статью. Уже уходя из кабинета, я сказал толи в шутку, толи всерьез:

     -- Полина Акимовна, вы бы когда-нибудь пригласили меня и сказали: «Вот тебе ордер на квартиру».

     Шевцова с удивлением подняла на меня глаза:

      -- Саша, у тебя нет квартиры? К моему стыду, я об этом впервые слышу!

     Буквально через несколько дней она сама перезвонила мне и сказала:

      -- Иди в домоуправление, возьми ключи от такой-то квартиры, если понравится, переезжай. Квартира трехкомнатная, в кирпичном доме в центре города. Ее только что освободил Гончаренко, его перевели в Могилев.

     Владимира Ивановича Гончаренко я, конечно же, хорошо знал. Он работал в Речице начальником эксплуатационно-технического узла связи. Телефонизация города и района в те времена была на низком уровне. И, как любой дефицит, нехватка телефонных линий развращала и тех, от кого зависела установка телефонов, и тех, кто нуждался в их установке. Газета нередко вскрывала подобные факты, и всегда находила поддержку и понимание со стороны руководства ЭТУСа. Гончаренко, наверное, пригодился этот опыт, когда он из Речицы перебрался в Могилев, где возглавлял областное производственно-техническое управление связи, а с середины  90-х годов на протяжении более десяти лет был министром связи и информатизации республики.

      В это же время произошло еще одно приятное событие в моей жизни: я впервые стал обладателем личного автомобиля. Это был ГАЗ-69, в народе знаменитый «козел», или еще прозванный «проходимцем» за соответствующие качества по преодолению наших дорог. В личном пользовании эти машины практически не встречались, так как второй их «профессией» была военный тягач, способный таскать по полям брани 45-и миллиметровую пушку. Каждый ГАЗ-69 даже состоял на военном учете, и по первому же призыву я обязан был прибыть именно на нем в военный комиссариат. Списанного в Брагинской редакции «козлика», я с огромным трудом купил через комиссионный магазин. Был он в аварийном состоянии, но мы с отцом и тестем полностью перебрали и перекрасили его. Благо, что, хотя ГАЗ-69 уже серийно не выпускался, но в колхозах еще можно было найти  достаточно для его ремонта узлов и агрегатов. Сурик для грунтовки кузова можно было достать на Речицком судоремонтном-судостроительном заводе, где им покрывали корпуса барж. Краску военного колера «хаки» я добыл в объединении «Речицадрев», где в то время по заказу Министерства обороны выпускали кунги для вездеходов ГАЗ-66. «Козел» был незаменимым автомобилем для охоты и рыбалки, он очень помог мне при строительстве дачи, а затем, как оказалось, сыграл не последнюю роль в моей судьбе.

      Так в повседневной работе и приятных семейных хлопотах подошла весна 1984 года. И тут опять вспыхнул незатухающий конфликт в Василевичском лесопункте, и приобрел он новое содержание. Однажды в начале мая в нашей редакции появился заведующий отделом промышленности газеты «Звязда» Василий Рощин. Надо сказать, что в то время «Звязда» была главной партийной газетой республики, редактор ее был членом ЦК КПБ и, так было заведено, председателем Союза журналистов Белоруссии. Визиты корреспондентов «Звязды» на периферию были не частыми, и означали или восхваление успехов, или выкрывали недостатки местных партийных организаций. Нынешний визит был вызван решением редакции газеты проверить факты, изложенные в письме работников Василевичского лесопункта, в котором говорилось о зарвавшемся руководителе, о работниках райкома, стремящихся задушить критику на страницах газеты «Днепровец».