12. Павел Суровой Смерш кардинала Ришелье

  Кровавое крещение «Брата Молчание»
 
 Тень над Сен-Марсель

 Пока Пьерфон топил свое горе в дешевом вине в кабаках у заставы, Париж содрогался. В квартале Сен-Марсель, где кожевники сливали в канавы зловонную жижу, начали находить то, что даже бывалые стражники Дегре называли «мясом».
Убийца, прозванный Мясником, не просто убивал. Он расчленял жертв с ледяным знанием анатомии, оставляя на месте преступления записки, написанные латынью: «Чистота требует разделения».

— Этот человек — не безумец из канавы, — говорил Ришелье, нервно перебирая четки в своем кабинете. — Это хирург или... падший священник. Город на грани бунта. Люди винят гвардию. Жозеф, где ваш «инструмент»?
— Инструмент затачивается в аду, Арман, — отвечал капуцин. — Пьерфон готов. Ему больше не дорога жизнь, а значит, он увидит то, чего боятся другие.
 
 Охота на живца

 Пьерфон, еще носивший гвардейский колет, но уже с заросшим щетиной лицом и глазами, в которых поселилась вечная зима, вызвался идти в логово зверя.
Дегре выяснил: Мясник обитает в заброшенных соляных подвалах под старой скотобойней. Это был лабиринт, где крысы были размером с кошек, а воздух был пропитан запахом гнили и формальдегида.
— Ты идешь один? — спросил Рошфор, проверяя заряды своих пистолетов. — Это самоубийство. Там целый легион его «послушников» из числа городских сумасшедших.
— Живым я оттуда не уйду, — глухо ответил Пьерфон. — Но и он тоже.

 Он вошел в подвалы, держа в одной руке факел, а в другой — тяжелый палаш. Его не пугали тени. Он сам стал тенью. На него бросались из темноты — оборванцы с заточками, фанатики Мясника. Пьерфон не фехтовал. Он бил наотмашь, дробя черепа и ломая хребты. В нем не было ярости — только механическая, страшная целесообразность.
 
 Анатомический театр

 В самом сердце подземелья, в зале, освещенном сотнями сальных свечей, он нашел Его. Мясник стоял у мраморного стола, облаченный в фартук из человеческой кожи. Это был бывший аббат, изгнанный за ересь, — человек с тонкими пальцами пианиста и глазами, лишенными зрачков.
— Ты пришел за искуплением, сын мой? — пропел Мясник, поднимая длинный секционный нож. — Твоя душа слишком тяжела. Давай я облегчу её, вынув лишнее.

 Схватка была короткой, но чудовищной. Мясник двигался со змеиной грацией, его ножи порхали в воздухе, оставляя глубокие порезы на груди и руках Пьерфона. Но гвардеец не чувствовал боли. Он поймал руку убийцы в полете и с хрустом вывернул её из сустава.
— Твое «лишнее» — это твоя голова, — прохрипел Пьерфон.

 Он не стал колоть. Он обхватил шею Мясника своими огромными ладонями и сжимал их до тех пор, пока хруст шейных позвонков не перекрыл шипение свечей. Когда Дегре и его люди ворвались в подвал, они увидели Пьерфона, сидящего среди трупов. В его руках была голова Мясника, которую он положил на стол, словно приношение.
 
 Уход в вечность

 На выходе из подвалов его ждал отец Жозеф. На рассветном небе Париж казался серым и холодным.
— Ты совершил правосудие, Жан-Поль, — сказал капуцин, протягивая ему серую рясу. — Но мир людей всё равно осудит тебя. Для них ты теперь такой же зверь, как и тот, кого ты убил. Пойдем. У Бога нет других рук, кроме таких, как твои — испачканных в крови ради общего блага.

 Пьерфон молча снял гвардейский плащ. Он бросил его в сточную канаву, прямо в красную жижу, стекавшую со скотобойни.
— Честь — это дым, — произнес он свои первые слова за долгое время. — Есть только послушание.

 Он надел рясу, накинул капюшон, скрывая шрамы на лице, и зашагал вслед за Жозефом. Рошфор, наблюдавший за этой сценой с моста, перекрестился — впервые за десять лет. Он понял: в эту ночь Париж потерял своего лучшего защитника и приобрел своего самого страшного призрака.

 Теперь, когда «Брат Молчание» проходил по улицам, даже самые матерые бандиты Двора Чудес затихали. Они знали: за этим капюшоном нет жалости. Там только холодный расчет