Глава 5. Стало меньше берез

Глава 5

Стало меньше берез

     Итак, решением бюро мне был вынесен строгий выговор с занесением в учетную карточку члена КПСС и я был вновь переведен на должность заведующего отделом писем. Я не испытывал горечи, тем более злобы на кого-то. Наказание вполне заслуженное. К тому же, я привык в любом испытании искать положительные моменты. Таким позитивом стало то, что от сухого писательства каких-то не всегда внятных партийных решений я возвращался к творческому журналистскому труду. Моими любимыми газетными жанрами всегда были очерки и фельетоны. Очерки я продолжал писать всю жизнь. А вот фельетоны как-то сошли с газетных полос на нет.  В старой русской журналистике фельетон был коротким сочинением на вольную тему. И веселый, и печальный. Случайный разговор на остановке или в купе. В партийной журналистике фельетон стал что-то вроде сатирической корреспонденции, смехом бичующий недостатки. После того, как КПСС почила в бозе, со страниц газет практически исчезли и эти фельетоны.

     А вскоре я и совсем забыл о своем «замредакторском» прошлом. Авария на Чернобыльской атомной станции изменила жизнь всей огромной страны, и еще раз показала трусость, бессилие и лицемерие центральной власти СССР. 26 апреля 1986 года был солнечным выходным днем. Многие горожане выехали на первые после зимы пикники в лес и на реку. Селяне и дачники копошились на своих участках, подставив оголенные спины ласковому весеннему солнцу. А в это время воздух уже был насыщен смертоносным ядерным пеплом из разрушенного реактора. В Речице первыми забили тревогу работники Управления промыслово-геофизических работ из объединения «Белоруснефть», которые были оснащены дозиметрами. Но на них тут же сверху цыкнули: «Не разводите панику!» Однако «вражеские» радиоголоса уже говорили о радиоактивных облаках, достигших Европы.

     В Советском Союзе это настойчиво называли лживыми слухами и буржуазной пропагандой. Тысячи людей, семьями с детьми вышли на праздничную демонстрацию 1 мая, хотя уже накануне, 30 апреля, в соседнем Брагинском районе была создана особая зона ЧАЭС, начинались отселение населения и дезактивация территории.

     А уже через день начали поступать официальные сообщения об аварии. Возникла настоящее смятение. Билеты на поезда и автобусы по маршрутам в чистые зоны были раскуплены на много дней вперед. Женщины и дети покидали город. Это было массовое помешательство, вызванное коллективным воздействием нескольких факторов: йодного облучения, страха, безысходности, отсутствия достоверной информации и еще чего-то, невыразимого словами, но отчетливо выражавшегося взглядами, молчанием. Может быть, это было отражением самого страшного для любого живого существа состояния — непонимания того, что с ним происходит. Тот, кто хотя бы раз побывал на мясокомбинате, меня поймет. И только через несколько дней меня наконец осенило: так вот что делает эту обстановку трагической до безумия — полное отсутствие на улицах города детей!

     Хотя кругом веял страх и смятение от какой-то ирреальности происходившего, мое журналистское любопытство и желание самому побывать на месте трагедии уже в середине мая привели меня в Чернобыль. Прибыл я туда вместе с отрядом работников Тапонажного управления. Его начальник, мой друг и полный тезка Александр Васильевич Родыгин взял меня только на один день, заявив, что «этого тебе для создания впечатления будет достаточно, а нам предстоит обычная работа».



     Свой очерк в «Днепровце» я так и назвал «Обычная работа». Мои бывшие коллеги, машинисты цементировочных агрегатов, с которыми я еще недавно, до поступления на учебу в ВПШ, цементировал скважины на месторождениях объединения «Белоруснефть», протянули 300 метровую нагнетательную линию, по которой в подготовленные шахтерами пустоты закачивали цементный раствор, не допустив тем самым проникновения радиации в грунтовые воды, соединенные с Припятско-Днепровским бассейном. Я не видел этой героической работы. Но в стоящих вдоль дороги домах мое воображение поражала цветущая на окнах герань, от чего казалось, что хозяева только на минуту вышли за порог и вот-вот должны вернуться. Жалость вызывали бродившие по подворьям, улицам и околицам, не понимающие своего положения домашние животные.

     В июне я уже был в 30-километровой зоне в Брагинском районе. Там мой приятель еще по ВПШ Александр Иванович Овсянников, служивший замполитом в Речицкой специализированной пожарной части, находился в служебной командировке. Никогда в своей истории Брагин не видел такого наплыва людей и техники. Асфальтоукладчики, бетоновозы, самосвалы, грейдеры заполнили узкие улочки городка. Среди них сновали поливальные машины, красной торпедой пролетали пожарные. Дезактивация – фронтовое слово еще невиданных войн.

     Александр Овсянников был одним из руководителей сводного отряда, в который входили и пожарные из Речицы. На границе с Украиной, у самой ЧАЭС горели торфяники.  Три врага было тогда перед пожарными: 30-ти градусная жара, огонь под ногами и главный, невидимый, а потому непонятный и страшный – радиация. Тогда я впервые понял, что у радиации нет ни цвета, ни запаха. Но есть голос, этот голос – жуткий стрекот дозиметра.

     В обычных условиях изучение характера подчиненных – процесс длительный. В экстремальных обстоятельствах учила сама жизнь. Характеры раскрываются быстрей и ярче. Встретившись с трудностями, люди мобилизуются, в них проявляются способности принимать неотложные, единственно верные решения. 33 часа пожарные, сменяя друг друга, боролись со стихией. И победили. Свой очерк в «Днепровце» я так и назвал «33 часа мужества». Гомельское управление пожарной охраны признало его лучшим материалом о пожарной службе, и даже я был удостоен какой-то премией. Кто-то из героев моего очерка был награжден медалями. Александр Овсянников получил досрочно звание «капитан». Вскоре он перешел на службу в милицию, где дослужился до заместителя начальника  Речицкого ОВД и ушел на пенсию в звании подполковника.

     Я еще дважды был в Чернобыле, подходил к саркофагу четвертого блока, наблюдал в зале управления за работой второго, единственно действующего блока ЧАЭС. Но никогда мне не приходило в голову, ходить по кабинетам и выбивать для себя льготы ликвидатора аварии. Перед глазами всегда вставали мои друзья-тампонажники, с респираторами на лицах выезжавшие на своих КрАЗах прямо в эпицентр чернобыльской катастрофы; пожарные, которые в своих неуклюжих защитных костюмах тяжелыми брандспойтами сбивали огненные языки на зыбких торфяниках. Что значит мой труд по сравнению с подвигом этих людей! Меня всегда удивляли не только их героизм и мужество, но и никогда не изменяющее чувство юмора. С первых дней в среде ликвидаторов ходили горькие шутки. «Хай, жыве КПСС на Чернобыльской АЭС!» или «В соответствии с постановлением правительства «О льготах чернобыльцам» к лицам, проживающим в радиусе 20 километров, необходимо обращаться с приставкой «фон», в радиусе 10 километров -- «ваша светлость», в радиусе 5 километров – «ваше сиятельство».

     К середине 1986 года распался наш дискуссионный клуб, заседавший на кухне квартиры по улице Мира. Заведующему сельхозотделом «Днепровца» Юрию Скороходу я помог устроиться на курсы машинистов паровых передвижных установок в учебно-курсовом комбинате объединения «Белоруснефть», и он улетел на работу в Западную Сибирь. Через несколько лет он вернулся к журналистской работе уже в редакции ведомостной газеты «Нефтяник». Умер Юрий рано от неизлечимой болезни.

     На Север, только Русский, в Наряьн-Мар перебрался ответственный секретарь редакции «Днепровца» Валентин Козлов. В окружной газете «Наръян-вындер» Ненецкого автономного округа он работал сначала ответственным секретарем, а затем заместителем редактора. В этом качестве он даже побывал в 1988 году в Москве на исторической XIX-й партийной конференции. Это был последний крупный форум КПСС, на котором был принят проект конституционных реформ по созданию в СССР двухуровневой системы представительных органов власти. Избрание позже Съезда народных депутатов и Верховного Совета СССР означало, что КПСС перестала быть стержнем системы государственной власти, что и привело к ее развалу в 1991 году.

     В начале 90-х Валентин Козлов вернулся в Речицу, занялся бизнесом, но не совсем удачно. Главной причиной этого, по-моему, была чрезвычайная порядочность Валентина. Он умер от инсульта в 42 года.

     Вскоре покинул редакцию и заведующий промышленным  отделом Сергей Дербунов. Его пригласили в райком партии, как говорили, «чтоб писать доклады». Но вскоре, как видно, работа эта ему наскучила, и он уехал на Дальний Восток, где работал редактором районной газеты на острове Шикатан. В Речицу Сергей вернулся через несколько лет на редкой здесь в те времена «Тайоте», организовал успешный бизнес по продаже изделий из льна. Заработанный капитал позволил ему перебраться в Москву. Там его следы затерялись.

      В редакции мне стало одиноко и скучно, и я тоже стал подумывать об уходе. Затухали всякие надежды, связанные с приходом к власти Горбачева и провозглашенной им перестройкой, снова было душно и затхло. Хотелось чего-то нового и свежего. И вновь тот, кто вел меня по жизни, взял за руку.

     Я сидел в кабинете горкома партии у Шевцовой. Полина Акимовна, выслушав меня, поддержала:

     -- Ты прав, нечего делать тебе в этой редакции.

     Она предложила мне перейти на работу начальником отдела кадров Речицкого управления технологического транспорта №1, входившего в состав объединения «Белоруснефть». Это было в те времена крупное предприятие, насчитывающее более полутора тысяч человек. Предполагалось, что численность будет продолжать расти за счет увеличения объемов капитального ремонта скважин в северных подразделениях «Белоруснефти», которые обслуживало РУТТ-1.

     В октябре 1986 года я ушел из «Днепровца». Мне не жаль было покидать эту редакцию. Я жалел о друзьях-коллегах, разлетевшихся по белу свету. Я вспоминал о наших спорах и общих надеждах, которым не суждено было сбыться. Я благодарил время, проведенное в редакции «Днепровца», которое свело меня со многими незаурядными людьми.

     Мастер Речицкого участка Светлогорского ДСК Владимир Джум приносил в редакцию «Днепровца» замечательные, написанные на белорусском языке зарисовки, о своих друзьях-строителях. Затем на короткое время он перешел на работу инструктором в промышленный отдел горкома партии, и в 1983 году мы с ним успели побывать в командировке в далеком Пантынге, где базировалась Белорусская нефтеразведочная экспедиция глубокого бурения в Западной Сибири.  Позже впечатления от этой поездки легли в основу одного из моих рассказов «Дорога к Оби», вошедшего в сборник «И это все о нас». Вскоре Владимир Маркьянович перешел на должность главного инженера СМУ объединения «Белоруснефть», а потом стал заместителем председателя Речицкого горисполкома по строительству.

     В середине 80-х я пришел на опытно-промысловый гидролизный завод, чтобы написать о работе совета молодых специалистов. Здесь познакомился со старшим инженером Василием Костюкевичем. Совсем недавно еще сам студент вуза, он с азартом делился со своими молодыми коллегами опытом становления на производстве. В начале 90-х Василий Васильевич тоже перешел в аппарат Речицкого горисполкома, где сначала занял должность заместителя председателя по ликвидации последствий на Чернобыльской АЭС, а затем был назначен первым заместителем и занимался экономикой. С Владимиром Джумом и Василием Костюкевичем мы дружим и по сей день. За это время были и радости, и разочарования, но мы никогда не подвели и не предали друг друга.

     В то время гидролизный завод был одним из тех производств, которые поставляли специалистов не только на другие предприятия, но во властные структуры Речицы. И все это благодаря директору Виктор Рихардовичу Вааксу. Талантливый инженер, организатор производства, он был еще и тонким психологом. Он всегда поддерживал талантливых людей и не боялся конкуренции с их стороны, потому что был цельной и самодостаточною личностью.

     Тоже самое можно сказать о другом руководителе – директоре Речицкого предприятия электрических сетей Сергее Михайловиче Цыцуре. Ветеран войны, депутат многих созывов городского Совета народных депутатов, он был смел в принятии решений. Это особенно проявилось в период ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. В подконтрольных его предприятию Брагинском и Хойникском районах Сергей Михайлович принимал участие в строительстве дезактивационных пунктов, прокладке новых линий передач. Много раз, встречаясь позже, он говорил, что во время всеобщего умалчивания о масштабах трагедии, только «Днепровец» напечатал его статью, в которой раскрывалось истинное положение дел в загрязненных районах. Подружился я и с преемником Цыцуры на посту директора ПЭС Александром Аркадьевичем Петухом. В нем мне всегда импонировали огромная энергия, желание развиваться, внедрять в производство что-то новое. Эти его качества особенно проявились на посту генерального директора областного объединения «Гомельэнерго», куда он был назначен.

     В 1981 году только что отстроенный с помощью финских специалистов завод древесно-стружечной плиты, входивший в состав объединения «Речицадрев», возглавлял молодой директор Адам Вашков. Конечно же, тема развития нового производства, и становления энергичного директора не редко находила место на страницах газеты. Не обошли своим вниманием Вашкова и коммунисты, вскоре Адам Семенович был избран секретарем парткома объединения. В те времена дела на «Речицадрев» шли ни шатко, ни валко, но с приходом сюда 38-летнего генерального директора Владимира Дмитриевича Богуша они пошли на поправку. В объединении появился отличный тандем в лице руководителя предприятия и лидера коммунистов. Редакция своими силами старалась поддерживать их начинания. До сих пор помню название одной из статей, посвященных деятельности молодых руководителей: «Вверх по лестнице, ведущей вниз».

     С Владимиром Богушем мы дружили до самой его кончины. С Адамом Вашковым регулярно встречаемся и поныне.

     Первые годы моей журналистской работы, проведенные в редакции газеты «Днепровец», дали мне многое не только в развитии профессиональных навыков, жизненного опыта, но и помогли познакомиться со многими замечательными людьми. Я много писал о нефтяниках. О тех опытных специалистах, кто из старых нефтяных промыслов  великого Советского Союза приехали в Речицу, чтобы помочь в становлении в Белоруссии новой  нефтедобывающей отрасли. И о речицкой молодежи, жаждущей встать в ряды профессиональных нефтяников. Помню, в 1985 году я напечатал очерк о Николае Михайловиче Сапончике, недавнем речицком мальчишке, за короткий срок вставшем в ряды ведущих буровых мастеров Союза. Свидетельством этому стало присвоение ему Государственной премии СССР. Но так случилось, что буквально через несколько недель в «Днепровце» появился некролог другому буровому мастеру Алексею Захаровичу Кузнецову, кавалеру высшей награды СССР -- ордена Ленина, воспитавшему многих белорусских нефтяников. О Кузнецове я писал четырьмя годами ранее, и повод был тот же – присвоение ему звания лауреата Государственной премии СССР.

     Летом 1982 года исполнялось 65 лет со времени образования Речицкой организации РСДРП (б). Создали ее большевистско настроенные солдаты 257 полка, расквартированного в Речице. В Речице же продолжал жить председатель того полкового комитета Александр Костенко. Ему было уже 90 лет, но он всегда приходил из дома в редакцию, где мы с ним готовили материал, посвященной этой дате, пешком, а это не менее двух километров.

     Заходя в избушку-редакцию, он любил говорить:

     -- Вот здесь живут настоящие большевики! Не то, что эти -- хоромы построили.

      Это он о зданиях райкома и горкома партии в центре Речицы. Я всегда спрашивал его:

     -- Так что, Александр Степанович, редакция газеты осталась на уровне 17-го года?

     Александр Степанович вступил в партию в 1912 году, и был в описываемую мною пору самым старым в Белоруссии членом КПСС. Конечно же, его приглашали на различные мероприятия, которые устраивали партия, комсомол, пионерские организации. В президиуме он сидел в неизменных сапогах, брюках галифе и «сталинском» защитном френче с глухим воротником, накладными карманами и высшей наградой СССР – орденом Ленина на груди. Снять с него этот френч можно было только вместе с кожей.

     Надвигался очередной съезд Компартии Белоруссии, на который Александр Степанович был приглашен в качестве почетного гостя. Только устроители съезда предупредили работников речицкого горкома партии, чтобы приобрели ему приличный костюм вместо френча, потому что предстояло сидеть в первом ряду президиума съезда!

     Мне потом рассказывал заведующий орготделом горкома Валерий Иванников. Накануне дня отъезда в Минск Костенко привезли костюм и предупредили, чтобы назавтра рано утром переодетый в этот костюм он дожидался представителя горкома, с которым отправится в ЦК республики.

Наутро, раньше намеченного срока, чтобы проверить переоделся ли Костенко в новый костюм, Иванников прибыл в его дом. Но Александр Степанович, одетый в пальто, уже ждал его на пороге. Валерий и так, и сяк пытался заглянуть под верхнюю одежду, надеясь увидеть вместо полувоенного френча цивильный пиджак. Успокоился, когда увидел, что обут Костенко в ботинки, поверх которых виднелись брюки от недавно приобретенного костюма. И напрасно успокоился! Когда в ЦК Александр Степанович снял пальто, под ним был тот же пресловутый френч! Так в нем он и сидел в первом ряду президиума съезда.

     Однажды я побывал у Костенко в доме, затерявшемся на тихой улочке. Я удивился его ухоженности, а жена Александра Степановича рассказала, что это все ее неугомонный старик старается, не так давно даже сам лазал крышу ремонтировать. Был у хозяина в доме свой кабинет, заставленный книгами, папками с какими-то вырезками. Костенко жаловался, что скоро уйдет, кому достанется его архив?

     После того, как мы закончили работать, Александр Степанович вдруг спросил:

     -- А ты выпить можешь?

     Я засмеялся, мне в ту пору не было и тридцати.

     В большой комнате был накрыт круглый стол. Я выпил водки, а Александр Степанович немного вина, и сразу порозовел и разговорился. Еще не кончилось правление легендарно-анекдотичного генсека Брежнева, народ не бедствовал, но и жизнь его была далека от изобилия. Но старый большевик, разговорившийся под рюмочку вина, как раз был недоволен «разложением» коммунистов, их безыдейностью и погоней за личными благами. Каким в далеком 1917 году солдат Александр Костенко и его товарищи по ячейке РСДРП (б) видели будущее, за которое боролись, я в тот вечер так и не узнал.

     Владимир Михайлович Веремейчик заглядывал в редакцию «Днепровца» часто. На своей желтой «копейке» приезжал то по служебным делам в районный отдел образования, то в редакцию, чтобы провести заседание литературного объединения «Приднепровье». Бывал и я у него в средней школе деревни Ведрич, где он был бессменным директором, парились с ним в его знаменитой баньке. Большой, сильный, всегда веселый, да еще народный поэт Белоруссии, он пользовался огромной любовью и авторитетом у жителей района и читателей «Днепровца», но только не у районных властей.

     Он раздражал их своим независимым нравом, своими баснями, в которых они видели себя. Когда в декабре 1999 года Владимир Михайлович скончался, его, директора школы с 35 летним стажем, не приехал проводить в последний путь ни один представитель райисполкома или районо. Некролог в «Днепровце» подписали только руководители города. Хоронили Веремейчика в соседнем Калинковичском районе, на деревенском кладбище рядом с могилой матери. Последний приют он приобрел в просторной березовой роще. В одном из своих стихотворений Владимир Михайлович писал: «На Палессі стала менш бярозы». Для него это чудесное древо поэзии было не просто экологическим мерилом. Береза выступала у него в образе чистоты и света, чего, как считал поэт, и не хватает нынешнему миру.

     Я и сегодня с удовольствием вспоминаю встречи со старейшими председателями колхозов,  людьми мудрыми, честными, ставшими для меня примерами трудолюбия. Это Николай Николаевич Коваль, Виктор Антонович Пырх, Валентин Антонович Короленко, Григорий Куприянович Шпаков.

     В 80-годы среди руководителей сельхозпредприятий Речицкого района различного уровня было много людей с «деревенскими» фамилиями. Молокович, Рогалевич, Копытко, Конякин, Хомутовский, Хлебин, Хлебоказов. И их каждодневная работа подтверждала, что их предки не зря носили эти фамилии, в которых любовь и уважение к крестьянскому труду.