1. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава I. Гнев Короля-Льва

Март 1132 года. Окрестности Руана.

 Нормандия в это утро была умыта холодным, колючим дождем, который превратил дороги в вязкое месиво цвета пережаренного кофе. Вдоль живых изгородей, еще не успевших покрыться первой зеленью, тянулась кавалькада. Впереди, на массивном гнедом жеребце, чьи копыта выбивали из грязи тяжелые шлепки, ехал Генрих I, король Англии. Его лицо, изборожденное морщинами и заботами, напоминало старый пергамент, на котором история записала слишком много войн.

 Чуть позади, держась на почтительном расстоянии, ехал Гастон де Периньи. На нем был дорожный плащ из грубого сукна, подбитый лисьим мехом — одежда небогатая, но добротная, приличествующая дворянину, чье состояние заключается в остром клинке и безупречной преданности. Гастон поправил перевязь своего меча, чувствуя, как влага просачивается под воротник. Его взгляд был прикован к спине короля, но мысли витали в замке, где сейчас томилась Матильда.

 Замок предстал перед ними серым исполином. Это не были изящные дворцы поздних веков; это была крепость, пахнущая мокрым камнем, гарью из очагов и конским навозом. Внутри залы освещались факелами, чье пламя бешено плясало в пасти огромных каминов.
— Ты видишь это, Гастон? — король Генрих обернулся к молодому человеку, когда они спешились во дворе. — Мой зять, этот анжуйский павлин Жоффруа, думает, что может пренебрегать дочерью короля. Он забыл, что корона Англии куется не из стихов трубадуров, а из крови и долга!

 Они вошли в залу, где стены были занавешены тяжелыми гобеленами, изображающими сцены охоты. Воздух здесь был тяжелым от запаха воска и дорогих благовоний, которые Матильда привезла из Германии, сохранив привычки императрицы.
Жоффруа Плантагенет, в шелковой тунике цвета индиго, расшитой золотыми дроками (той самой planta genista, давшей имя его роду), стоял у окна. Его золотистые волосы сияли, а лицо выражало капризную скуку.

— Без этого чрева ты — никто! — Рев короля Генриха заставил задрожать кубки на столе.

 Гастон стоял у дверей, скрестив руки на груди. Он видел, как побледнела Матильда. Она сидела в высоком кресле из резного дуба, одетая в длинное блио из тяжелого пурпурного бархата. Её шею охватывал жесткий воротник, расшитый речным жемчугом. Она выглядела не как обиженная жена, а как изваяние, ожидающее часа своего триумфа.

 — Мой отец прав, Жоффруа, — произнесла она голосом, в котором звенела сталь. — Вы можете ненавидеть меня, но вы обязаны меня уважать.

 Гастон поймал её взгляд. В нем не было мольбы о помощи. В нем был холодный расчет. Он знал: эта женщина не забудет ни одной обиды, и он будет тем, кто подаст ей меч, когда придет время платить по счетам.