2. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава II. Под сенью дрока и льва

 Громоподобные шаги короля Генриха затихли в длинном коридоре, но эхо его гнева, казалось, всё еще вибрировало в тяжелых складках гобеленов. В покое воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим треском поленьев в камине да завыванием ветра в узких бойницах.

 Жоффруа Плантагенет, этот восемнадцатилетний юноша с лицом ангела и сердцем строптивого жеребца, медленно повернулся от окна. Он подошел к столу, на котором стоял массивный серебряный кувшин, и плеснул себе вина, не заботясь о том, что несколько капель упали на его расшитую тунику.
— Слышали, Гастон? — Жоффруа бросил дерзкий взгляд на притаившегося у двери де Периньи, а затем перевел его на жену. — Наш царственный тесть изволит выражаться метафорами. «Чрево»! Какое изысканное слово для обозначения союза двух сердец, не так ли, мадам?

 Матильда даже не шелохнулась. Её руки, белые и тонкие, покоились на подлокотниках кресла, словно высеченные из каррарского мрамора.
— Сердце — это орган для поэтов и трубадуров, Жоффруа, — ответила она, и в её голосе Гастон услышал лед северных морей. — Мой отец говорит на языке королевств. А королевства строятся на наследниках, а не на ваших прогулках по берегам Луары в поисках вдохновения.

 Жоффруа в два шага пересек комнату и склонился над ней. Его золотистые волосы, пахнущие мускусом и свежим ветром, почти касались её чела.
— Вам тридцать лет, мадам. Вы выше меня на полголовы и смотрите на меня так, будто я — нерадивый паж, проливший соус на вашу скатерть. Вы — Императрица, привыкшая к поклонам немцев, но здесь, в Анжу и Нормандии, ценят теплоту, а не блеск короны, покрытой инеем.

 Гастон кашлянул, привлекая к себе внимание. Он видел, как желваки заиграли на лице Жоффруа.
— Мессир, — мягко, но твердо произнес де Периньи, — король Генрих ждет вашего ответа не в стихах, а в действиях. И, если позволите мне заметить как человеку, видевшему немало битв: иногда крепость берется не приступом, а долгими переговорами.
— О! — Жоффруа выпрямился и со смехом указал на Гастона. — Посмотрите на него! Ваш верный пес заговорил о дипломатии. Скажите мне, Периньи, каково это — быть тенью женщины, которая сама себе солнце и луна? Неужели вам никогда не хотелось вырваться из этого ледяного сияния?

 Гастон встретил взгляд графа спокойно. Его рука привычно легла на эфес меча.
— Моя служба, граф, — это мой выбор. И я предпочитаю ледяное сияние правды балаганному огню лести.

 Матильда поднялась. Её платье, тяжелое, украшенное по подолу мехом горностая, зашуршало по каменным плитам пола. Она подошла к Гастону и на мгновение положила руку ему на плечо. Это было мимолетное движение, которое Жоффруа мог не заметить, но Гастон почувствовал, как пальцы госпожи дрогнули. Она была напугана, хотя ни одна черта её лица не выдала этого.

— Оставьте нас, Гастон, — тихо произнесла она. — Идите к начальнику стражи. Проверьте, чтобы люди моего отца были накормлены и чтобы кони были подкованы к завтрашнему переходу в Руан. Нам предстоит долгий путь.
— Слушаю, мадам, — Гастон поклонился, коснувшись рукой сердца.

 Выходя из покоев, он обернулся. Жоффруа снова приложился к кубку, а Матильда стояла спиной к нему, глядя в огонь. В этой огромной, пышно убранной комнате, среди богатства и власти, они казались Гастону самыми одинокими людьми во всей христианской Европе.

 Спустившись по винтовой лестнице, Гастон окунулся в суету замкового двора. Здесь романтика рыцарства уступала место суровой прозе жизни. Пахло кислым тестом из пекарни, мокрой шерстью и дегтем.

 Конюхи в кожаных фартуках, заляпанных навозом, суетились вокруг королевских жеребцов. Один из них, старый Тома, чье лицо напоминало печеное яблоко, яростно тер скребницей бок огромного першерона.
— Эй, господин Гастон! — крикнул он, завидев де Периньи. — Опять наш старый лев рычал в башне? Слышно было аж в кузне! Говорят, он хочет заставить молодого графа спать на одном сене с госпожой, пока не выведут нового львенка?
Гастон подошел ближе, наблюдая за работой.

— Язык у тебя, Тома, длиннее, чем поводья у этого коня. Смотри, как бы король не приказал его укоротить.
— Да бросьте, господин! Мы, простые люди, всё понимаем. Нам-то что — был бы хлеб да мир. А когда господа ссорятся, у нас крыши горят. Вот помяните моё слово: не видать нам покоя, пока эта рыжая анжуйская лисица и наша нормандская львица не договорятся.

 Гастон промолчал. Он смотрел на серые тучи, бегущие над зубчатыми стенами. В воздухе пахло грозой, и это была не та гроза, что приносит живительный дождь, а та, что ломает вековые дубы.