Глава 7. Рана Туя и женщины

Человек который не стрелял


Глава 7. Рана Туя и женщины

Это случилось в феврале.

Я сидел в хижине и разбирал образцы кораллов, собранных во время отлива, когда в дверь постучали — не кулаком, а как-то торопливо, сбивчиво. Это был Лялай, младший сын Туя. Он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу, и его глаза, обычно весёлые и любопытные, были полны страха.

— Маклай, — выдохнул он. — Отец… дерево упало… он умирает.

Я собрал аптечку и побежал.

Туй лежал на циновке в своей хижине. Голова его была разбита, волосы слиплись от крови и выглядели как чёрный, пропитанный влагой войлок. Вокруг него, на корточках и стоя, собралась вся деревня. Женщины выли на разные голоса — этот звук, протяжный и вибрирующий, напоминал вой собак, только более осмысленный, более страшный. Мужчины стояли у входа с оружием — то ли охраняли раненого от злых духов, то ли готовились к мести, полагая, что дерево упало не случайно, а по чьему-то злому «ониму».

Я опустился на колени рядом с Туем и осмотрел рану. Глубокая, с рваными краями, чуть выше виска. Кровь уже запеклась, но вокруг раны начала расползаться опухоль. Чтобы обработать её, нужно было обрезать волосы. Я полез в сумку за ножницами — и понял, что забыл их. Второпях схватил только большие, прямые, которые совершенно не годились для такой работы.

Пока я мучился, пытаясь срезать слипшиеся пряди, Туй открыл глаза и посмотрел на меня. Его взгляд был мутным, но осмысленным.

— Маклай, — прошептал он. — Я умру?

— Нет, — сказал я твёрдо. — Не умрёшь.

Я промыл рану водой, наложил повязку и велел Тую лежать, не ходить по солнцу и не снимать перевязку. Он кивал, но я видел по его глазам, что он не слушает. Для него «лежать» означало «быть мёртвым», а он ещё чувствовал себя живым.

На следующее утро рана загноилась. Опухоль спустилась на глаз, щёку, шею. Туй не мог открыть рот, чтобы съесть таро. Его лицо, обычно такое подвижное и живое, превратилось в неподвижную, раздутую маску.

Я вскрыл нарыв ланцетом. Гной потек наружу — густой, желтоватый, с примесью крови. Туй застонал, но не закричал. Женщины, стоявшие у входа, заголосили громче. Я велел им замолчать — удивительно, но они послушались.

Всю ночь я сидел рядом с Туем, меняя горячие припарки из льняного семени и следя за тем, чтобы жар не поднялся. Под утро опухоль начала спадать. Туй открыл глаза и долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Маклай, — сказал он наконец. — Ты спас меня.

— Я просто перевязал рану.

— Нет. Ты спас меня. Теперь я твой друг. Настоящий.

Он помолчал, собираясь с силами, а потом добавил:

— У нас есть обычай. Когда два человека становятся друзьями, они меняются именами.

Я не сразу понял.

— Теперь ты — Туй, — сказал он, указывая на меня. — А я — Маклай.

Он произнёс это серьёзно, без тени улыбки. Мужчины, собравшиеся у входа, закивали. Женщины одобрительно загудели. Я смотрел на Туя и чувствовал, как между нами протянулась какая-то новая, невидимая нить. Не просто доверие. Что-то большее.

Вечером того же дня, когда я в очередной раз пришёл перевязать рану, Туй вдруг сказал, обращаясь к собравшимся вокруг мужчинам:

— Маклай — «тамо-билен». Хороший человек. Женщины не должны прятаться от него.

За моей спиной раздался женский голос — не испуганный, а, скорее, ворчливый, словно возражающий. Я обернулся и увидел старую женщину с добродушным, морщинистым лицом. Её волосы, густо смазанные чёрной краской, висели вокруг головы спутанными прядями. Груди, длинные и плоские, свисали почти до пояса. На ней была юбка из грязно-жёлтых растительных волокон, едва прикрывавшая бёдра. Она что-то говорила Тую, и в её тоне мне почудилось: «Ты же сам велел нам прятаться, а теперь мы же и виноваты?» Туй ничего не ответил, только махнул рукой. Женщина усмехнулась и вышла вперёд.

— Моя жена, — сказал Туй.

Я подошёл к ней и пожал ей руку. Она удивилась, но руку не отдёрнула. И тогда, словно по сигналу, из-за хижин и кустов начали появляться другие женщины. Старухи, молодые, девочки-подростки. Каждый из мужчин подвёл ко мне свою жену, и каждая протягивала мне руку — кто робко, кто с достоинством. Молодые девушки, в коротких юбочках-«нале», хихикали, толкали друг друга и прятались одна за другой, но тоже подходили.

Я смотрел на них и старался запомнить каждую деталь. У многих носовая перегородка была пробуравлена, и в отверстии болталась бамбуковая палочка или тонкая косточка. У некоторых на плечах и груди темнели выжженные пятна — следы татуировки, сделанной раскалённым углём. У молодых женщин груди были коническими, стоячими, у тех, кто постарше, — отвислыми и плоскими. Почти у всех волосы были коротко острижены или вовсе сбриты — я знал, что это делается для защиты от вшей, но выглядело это необычно и даже трогательно.

Каждая женщина принесла мне подарок — кто пучок сахарного тростника, кто соцветие ауся. Я принимал дары и чувствовал, как невидимая стена, отделявшая меня от этого мира, даёт первую трещину.

На следующий день я пришёл в деревню снова. И снова увидел, как женщины, заслышав мои шаги, бросились врассыпную — кто в хижины, кто в кусты. Я остановился, озадаченный. Вчера они жали мне руки, улыбались, дарили подарки. Сегодня — снова бегут.

Я подозвал Лялая и спросил, в чём дело. Он объяснил просто, как нечто само собой разумеющееся:

— Они не боятся тебя, Маклай. Они боятся, что ты увидишь их неготовыми. Женщина должна быть готова, чтобы показаться перед «каарам-тамо». А если ты приходишь внезапно, она не успевает.

Я задумался. В этом был свой резон — не только суеверный, но и житейский. Женщины здесь, как и везде, хотят выглядеть достойно перед гостем, тем более перед тем, кого считают существом высшего порядка.

И тогда я придумал то, что впоследствии назовут «свистком Маклая».

Каждый раз, подходя к деревне, я издавал громкий, резкий свист. Это был сигнал: «Маклай идёт. Готовьтесь». Женщины успевали уйти или привести себя в порядок, мужчины — отложить оружие и принять гостя с достоинством.

Сначала они убегали с криками, хватали детей и бросались в кусты. Потом стали уходить спокойнее. Потом — просто отступали на несколько шагов. А однажды, когда я свистнул, они не ушли вовсе.

Я шёл по тропинке и вдруг понял, что в деревне тихо. Не той напряжённой тишиной, когда все замерли в ожидании, а обычной, будничной. Женщины сидели у хижин и чистили таро. Дети играли в тени пальм. Никто не бросился бежать.

Туй, уже почти оправившийся от раны, вышел мне навстречу и, улыбаясь, сказал:

— Теперь ты дома, Маклай.

Я вошёл в деревню, и никто не прятался. Я сел на барлу, и женщины продолжали свою работу, лишь изредка бросая на меня любопытные взгляды. Я чувствовал, как что-то изменилось — не в них, во мне. Я перестал быть чужим.

Вечером, сидя на веранде в Гарагасси, я вспоминал этот день и думал о том, как странно устроен здешний мир. Мужчины здесь — полновластные хозяева, а женщины — их собственность, которую берегут, прячут, обменивают и передают по наследству.

Много позже, уже во второе моё пребывание на этом берегу, я стал свидетелем сцены, которая лучше всяких слов объяснила мне этот порядок. Один из жителей Бонгу, по имени Лако, вернувшись раньше обычного в деревню, застал свою жену в хижине с другим мужчиной — молодым Калеу. Лако схватил лук, выпустил две стрелы в соперника, но промахнулся — то ли от гнева, то ли намеренно. Калеу убежал. Тогда Лако принялся крушить крышу его хижины, вымещая ярость на бамбуковых стенах.

А на следующее утро я застал их обоих сидящими на берегу. Они курили одну сигару на двоих, передавая её из рук в руки, и мирно беседовали. Я спросил, чем кончилось дело. Лако засмеялся и махнул рукой в сторону хижины Калеу:

— Она теперь живёт у него. Всё хорошо.

Всё хорошо. Женщина перешла от одного владельца к другому, как табир или связка кокосов. Конфликт был исчерпан, потому что предмет спора сменил хозяина. И никто не спросил саму женщину, чего хочет она.

Вспоминая это, я лучше понимал, почему меня так долго не подпускали к женщинам Бонгу и Горенду. Они боялись не моего взгляда, не «онима», не колдовства. Они боялись, что я, чужак, нарушу установленный порядок, позарюсь на чужую собственность. И только когда убедились, что Маклаю женщины «не нужны» — ни как жёны, ни как добыча, — они перестали прятать их от меня.

Так я стал «своим» — не потому, что они приняли меня как равного, а потому, что я доказал: я не претендую на то, что им дорого. Я пришёл не за их женщинами, не за их землёй, не за их властью. Я пришёл просто смотреть. И этого оказалось достаточно, чтобы стена рухнула.