Догадки о жизни

                Рассказы




                Остаюсь журналистом

     Ни для кого не секрет, что любой автор, даже если это ветхозаветный пророк, желает распространять плоды своего труда. Сегодня с этим очень сложно. Даже, если удастся напечатать свой опус в каком-либо издании, то круг твоих читателей будет весьма ограничен. Тираж газет и журналов постоянно падает, книг в руках молодых людей вообще не увидишь.

     Пожалуй, только старики, пожилые, да и люди среднего возраста, воспитанные и выросшие при Советской власти, продолжают верить печатному слову, как верили когда-то в светлое будущее. Раньше ведь, если напечатают в газете, что цена  на килограмм муки или на литр бензина такая-то, то так оно и есть -- в любой магазин загляни, заедь на любую заправку. Государственная монополия на все и вся воспринималась как высшая справедливость, а средства массовой информации были ее рупором и пропагандистом. Потому-то резкая смена общественно-политической ситуации в стране мало коснулась сознания поживших, газеты по-прежнему для большинства из них авторитетны, напечатанное редко подвергается сомнению, подтекст не анализируется, даже глупая и порой наглая реклама принимается за чистую монету.

     В газету, как высшую справедливость, я и верил, когда решил стать журналистом. Даже, когда много позже мой друг Лёва Гольдберг, редактор одной из газет Молдовы, выдал: «Двадцать лет пишу в газеты – об этом знают все клазеты», я с пониманием принимал и этот атрибут участия газеты в жизни советского человека, когда нарезанная квадратиками, она висела на гвозде над толчком. Но до этого газеты все же читали. Это уж потом из них делали пробки в бутылки, их подкладывали под ножку стола, чтобы не шатался, бабки крутили из газеты кульки, продавая на рынке ягоды и семечки, мужики -- махорочные цигарки, газету лепили на стены вместо обоев, подкладывали под горчичники, чтоб не так пекло. Когда горчичники снимали, на спине оставался перевернутый отпечаток текста, словно матрица. При этом сплетен газеты не печатали, личная жизнь граждан оставалась их личной жизнью, а большинство читателей открывало газету, желая познакомиться с нечеловеческими достижениями страны и возгордиться отечеством.

     Начиная работать в редакции, я бежал, боясь отстать от событий. Мне хотелось все увидеть, все потрогать, во всем поучаствовать. Порой это донимало, но каждое утро все начиналось сначала. Мгновенно забывались изматывающие и пустые разговоры с тщеславными, амбициозными авторами, любящими не столько слово, сколько себя, глупые замечания начальства, лезущего в текст с ногами, всегда имея при этом в виду какие-то «высшие» соображения, абсолютно непонятные и чуждые мне.
С еще обескураживало сознание того, что я ничего не успевал сделать. Это теперь я знаю, можно уже не торопиться. Мир течет мне навстречу широким потоком, не затихающим не на минуту. И в этом потоке я вижу множество лиц и понимаю, что судьба сводила меня с удивительными людьми. И это было везением.

      Работа в журналиста требует острого и внимательного глаза, чуткого уха на чужую речь, с ее особенностями и впервые услышанными оборотами и словечками. Но главное, у журналиста должно быть живое, отзывчивое сердце, та острота восприятия, которая впоследствии нередко приводит его в писательство. Жизнь и мир уже начинаешь чувствовать совсем иначе. Жадно, остро, пытливо и чутко ловишь все, что должно лечь на бумагу. Точно сейсмограф включается, четко фиксируя каждое задевшее мгновение, отзываясь ощутимым толчком: «Смотри, смотри! Пригодится…» Вдруг наступает ощущение не рожденной поэзии: такой наплыв чувств, что кажется, вот-вот родятся слова, способные все это описать.

     К литературному творчеству обращаются многие журналисты -- я имею в виду не публицистику, а настоящую литературу -- художественную. К ней приходят те, у кого в душе есть чистый собственный источник познания жизни. Когда жизненные впечатления и душевные переживания начинают переполнять человека, они непременно должны выплеснуться. Вот и у меня с некоторых пор сознание, по-прежнему, стремится к журналистике, а душа к литературе. От того рассказы мои трудно назвать рассказами. Рассказы -- у любимых мною Чехова, Белова, Шукшина, Лондона. А у меня скорее журналистские очерки с невыдуманными сюжетами, но додуманными героями и обстоятельствами.

     Один мой знакомый, человек мудрый, говорил так: «Перманентный кризис литературы состоит в том, что ею занимаются профессиональные литераторы. А профессиональные литераторы -- как профессиональные убийцы: работают исключительно за деньги. Отсюда -- нет души и мизерные либо пластмассовые сюжетные поводы. И опять же профессиональные литераторы хорошо знают только про жизнь профессиональных литераторов. Ну, может, еще -- врачей. Вот как они могут написать, к примеру, про меня? они меня знают? А если бы они…»

     И все же сходство между журналистикой и литературой бесспорно. Кто-то сравнил их с двумя сводными сестрами, которые трудолюбиво собирают впечатления и информацию, анализируют ее, а потом превращают в тексты. Но одна сестра -- энергичная, торопливая, а другая -- спокойная, рассудительная.

      Дорога к себе бесконечна. Но я прошел ее всю. Мне уже не нужны проводники, и мне некуда торопиться. Мне повезло в жизни – я ничего не делал в ней без радости. Вот и книга эта написана с радостью, и она, надеюсь, должна приносить радость. Нельзя читать книгу с напряжением. И все же хорошая книга изнурительное удовольствие. Когда-то в «Метрополь-опера» существовало положение, по которому из гонораров певцов, музыкантов отнимали коэффициент за удовольствие, получаемое от своей профессии, а рабочим сцены прибавляли этот коэффициент за отсутствие удовольствия.

     Я свое гонорар получил.

                Александр Чурилов