Гроза

     Трофим попрощался и вышел из кабинета твердым шагом. Только в приемной на него нахлынуло какое-то опустошение. Много лет знавшая его  секретарша растеряно то ли утвердила, то ли спросила: «Все же «съели»?!». На улице ждала машина, он попросил водителя ехать на завод. Здесь молча подал руку водителю и, не заходя в кабинет, сел за руль припаркованной у парадного входа собственной «Аудюхи».

     Ни на завод, ни в кабинет заходить не стал. А что там осталось, в кабинете? Набор курительных трубок? Так давно бросил курить. Шикарный настольный письменный прибор, подаренный когда-то друзьями на юбилей? Так его сумел в свое время оприходовать какой-то ушлый ревизор. Теперь это уже собственность завода, как и все то, что за много лет сумел на этом заводе сделать, а теперь вдруг оказался ко всему этому непричастным.

     Трофим догадывался, что все может закончиться отставкой. Но чтобы так буднично и цинично! Все началось, когда в ОАО пришел новый руководитель. Он сразу попытался всем показать, что в его действиях и решениях просто не может быть ошибок. А Трофим всегда ошибался и набивал шишки сам, и не верил в безгрешность других. Помнится на последнем банкете, который давал по уходу на пенсию предыдущий председатель ОАО, тот вдруг произнес тост за Трофима Викторовича: «Не спокойный и неуживчивый он человек. Сгоряча много раз снимал его с работы. А приходил домой, задумывался и затем всякий раз отменял решение, приходя к мысли: «Так он же прав!».

     Уже тогда Трофим заметил, что присутствующий за столом приемник бывшего начальника, тяжело посмотрел не него из-под своего широкого лба. Вскоре на завод, которым руководил Трофим, пришли одна за другой несколько проверок. Видно, не удовлетворившись их результатом, новый председатель пожаловал на завод сам. Начал с личного приема работников, попросив Трофима при этом не присутствовать. Потом быстро прошелся по цехам, не требуя никаких комментариев или пояснений. Голос начальника Трофим услышал только тогда, когда он посетил бытовые помещения и туалеты. «Вот так нужно заботиться о работниках!» -- бросил он своей свите и, быстро попрощавшись, уехал.

     А сегодня последовал вызов в начальственный кабинет. Рядом с начальником у приставного столика Трофим увидел Сергачева. Он знал его много лет. Комсомолец, окончивший заочно пединститут, всю жизнь провел на руководящих должностях. До развала партии успел поработать в ее аппарате. После запрета КПСС поставили руководить школой. Но «коллегу» не принял педагогический коллектив, к тому же тот тривиально проворовался. Пришлось искать другое место. Так Сергачев оказался на руководящей должности в торговле. Вот здесь и были все условия для реализации криминальных наклонностей, проявившихся в школе. Но, чтобы спокойно работать в торговле, нужны специфические знания и навыки. Их у Сергачева не оказалось. Затем перебрал еще несколько должностей, пока ни оказался «на кадрах» одного из предприятий. Вот уж воистину, не способный ни к чему, способен на все.

     Председатель по-бычьи снизу посмотрел на Трофима и так же напористо начал:

     -- Трофим Викторович, вы прекрасно понимаете, что мне, как новому руководителю общества, необходимо сформировать свою команду. Прямо скажу, в ней вас не вижу. Такова судьба каждого из нас, руководителей!

     Трофим глянул прямо в глаза начальнику и почувствовал, что тот его просто боится. Председатель понял, что собеседник  увидел его слабость и тут же пошел в атаку:

     -- Вы ж разумный человек, Трофим Викторович, понимаете, вместе нам не работать. А, если что, я прямо сейчас прикажу собрать совет директоров, и все проголосуют за прекращение вашего контракта. Вы же это знаете лучше меня. Так давайте полюбовно.

      Дальше был какой-то набор слов, о превратностях судьбы, о главенстве дела над нашими желаниями. Трофим смотрел на сидящего напротив Сергачева. Вспомнил, как тот постоянно копировал начальников. Первый ходил по высочайшим коридорам, прижав одну руки к бедру и браво маршируя другой. Следом за ним подобным же образом следовал Сергачев. Следующий начальник при разговоре постоянно задирал голову в левую сторону и постоянно повторял: «Ну, так, так, ну так!». Вскоре эту бессмыслицу заладил и Сергачев.

     Сейчас Сергачев, сидевший на краешке стула, напоминал Трофиму какую-то серую птичку. Он пытался было подражать новому начальнику и тоже смотреть на Трофима из подлобья, но с его узкими личиком и лобиком ничего не выходило. Поэтому по привычке задирал голову и надувал грудь, отчего еще больше походил на испуганного, выпавшего из гнезда птенца. Трофим посмотрел на его мелко подрагивающие бледные руки с розовыми прожилочками, лежащие на каком-то документе. Вдруг подумалось: «Сквозь его руку можно бумагу читать». Уходя, поздравил Сергачева с новым назначением, а когда пожал его узкую потную ладонь, то невольно с отвращением отпустил ее.

     … Трофим гнал в деревню, на дачу. В груди волнами наплывала обида: «А ведь на совете проголосовали бы единогласно. Виновато опустив головы, покорно подняли бы руки все,  кого даже считал своим другом». Обида была и на заводчан. Столько лет, на карачках вместе выползая из напирающих один за другим кризисов, дневали и ночевали на производстве, ссорились и пили мировую. А сейчас, как-будто и ничего не было. Будто всегда работал завод, как отлаженный механизм.

     И тут же он останавливал себя:

     -- Кончай ныть! Что же они, по-твоему, должны забастовку протеста устраивать против твоего увольнения? Радуйся, все крутится и вертится, маховик запущен надолго.

     Все, что ни делается, все – к лучшему. Эта поговорка когда-то раздражала его, но с годами все больше осознавал ее мудрость.

     Дома он быстро переоделся. «Первое преимущество новой жизни -- не надо таскать каждый день этот ошейник», -- подбадривал себя, сминая и выбрасывая дорогой галстук. В сарае нашел спиннинг с донкой, рыбацкий плащ, весла и начал спускаться по зазмеившейся тропинке, протянувшейся вдоль крутого берега к Днепру. Только тут заметил, что деревня, словно уснула: молчат собаки, птицы, деревья и травы. Стоит томящая жара, а на той стороне реки застыла растянувшаяся по всему краю неба черная туча.

     -- Гроза будет, -- останавливал себя Трофим.— Будет, так будет. Впервой что ли, или запереться в доме и водку начинать пить. Не, на волю! Вот и еще одно преимущество новой жизни – вволю нарыбалюсь!

     Лодка стояла в искусственно вырытом затончике, привязанная к подмытым волнобоем корням старой ветлы. Он купил ее когда-то у местного рыбака, но редко выходил на воду.

      Днепр был свинцовым и не поворотливым. Над ним низко и зачарованно сновали чайки. Весла входили в тяжелую воду  бесшумно. И только за кормой раздавался легкий всплеск. Стояло начало лета, и Днепр на широкой излучине разлился так, что вода блестела да самого леса на далеком высоком берегу.

     Трофим погреб к знакомой яме у одинокого, поросшего ивняком острова. Там, в глубине водились и отливающие серебром лещи, и жирные язи с черными спинами, и даже сомы лениво всколыхивали илистое дно. По темной воде пробежала солнечная дорожка, на которую, сколько ни старайся, не удастся ступить. «Вот еще одно преимущество новой жизни – не нужно пытаться вскочить на подножку уходящего поезда, как не раз бывало», -- вдруг подумалось Трофиму.

     На яме опустил кормовой и носовой якоря. Груз на спиннинге долго тонул, пока упруго ни натянулась леска. Трофим уставился на кончик удилища и отгонял все мысли, любуясь отблесками солнца на воде, ожерельем деревьев на противоположном берегу.

     Вода еще больше потемнела, на ее фоне безжизненно застыла удочка, видно, и рыба начала чувствовать ненастье. Трофим глянул на тучу, и ему показалось, что она проходит стороной. Но вот в отдалении послышался гром, блеснула молния. А уже через минуту с огромной силой небо раскололось прямо над лодкой. Над головой пролетела рваная кувыркающаяся туча, за ней другая и третья, небо озарилось множеством ярких сполохов. Наверху бесновалась гроза, а на реку спустилась зловещая тишина.

     И тут Трофим увидел, как с вышины наискось к воде полетел огонь, одна пылающая палица за другой. Они то там, то здесь с шипением врезались в воду. Тут в спину ударил ветер, с неистовством уперся и в лодку. Та, удерживаемая якорями, накренилась и подставила борт воде. Трофим увидел, как кипящая светящаяся полоска быстро приближается к нему. Это ударил ливень, перепутавший все -- и тучу, и реку. Казалось, все стихии перемешались в яростном восторге!

     Трофим ножом обрезал бечевки на якорях, и лодку, телепая на волнах, понесло к берегу, где за стеною дождя пропала деревня. Трофим развернул веслами лодку. Теперь дождь и ветер били в лицо, а плащ парусил, чуть не вываливая Трофима за борт. Уже в отдалении вновь начали сыпать молнии. Трофим крепко держал весла и обнаружил, что его сердце, как всегда в состоянии борьбы, бьется сильно и спокойно. Уже в темноте заметил похожие на ворох мокрых сыромятных ремней корневища ветлы.

     В затоне было спокойно, только неистово гудела и гнулась до воды раскидистая ветла. Трофим смотрел на эту первозданную мощь и красоту и испытывал в себе какие-то перемены. Перед разыгравшейся стихией чувствовал себя уверенно и мирно. Он понял, что устал от людей, от этой бессмысленной суеты. Человек может уважать себя до тех пор, думалось ему, пока сознает свою силу среди других. Но он твердо знал, сила эта не может питаться плодами усилий других людей, чужими мыслями, чужими жизнями, наконец.