Железка и грудничок

     В палате кардиологического отделения нас пятеро. Слева от двери лежит Андрей. После операции спит он полусидя, а поднимается с постели с помощью ленты, привязанной к задней спинке кровати. Андрей -- водитель. Работал в торговле (это значит в райпотребсоюзе), затем «в культуре» (районном отделе культуры). Поскольку Андрей живет в одном из отдаленных полесских районов, где нет железной дороги, он всегда с удовольствием вспоминает молодость, когда водил междугородный автобус. Народу тогда ездило много, поэтому «навар» c безбилетных пассажиров, как выражался Андрей, равнялся еще его одной зарплате.

     Андрей истинный полешук – и щедрый и прижимистый одновременно. Он уже готовился к выписке, поэтому целыми днями звонил, искал, где можно по дешевке купить поросят, солярки, навоза. Жене запрещал его навещать: «Что денег некуда девать?» и невинно шутил: «Может, уже кого завела? Приеду, а там -- вторая смена. Смотри, по две рубашки носить буду, а примаку ничего не оставлю».

     У другой стенки была кровать Владимира, нефтяника, оператора по добыче нефти и газа. Это высокий человек с широкими плечами, длинными ногами и руками по колени, которые почему-то при ходьбе безвольно висели вдоль тела. В молодости он, наверное, нравился девушкам, но, скорее всего, был из тех парней, кто женится на первой же симпатии и остается  верным ей всю жизнь. Когда к нему приходила жена, небольшая и хрупкая, они садились на краешке кровати и молча смотрели в одну сторону.  В это время они были похожи на двух голубей, в бабье лето греющихся на последнем теплом солнышке. Крылья их уже потускнели от яркого солнца, а в памяти одни воспоминания о построенном когда-то гнездышке и прожорливых птенцах.

     Рядом с кроватью Владимира, между двух окон, расположился Виталий. Он считает себя сельским пролетарием, поскольку числится плотником в лесхозе. Все мы в палате – после операционные, а Виталия только готовят к ней. Маленький, сухонький и шустрый, он охотно помогает нам: поправить кровать, что-то поднести. Разговаривает Виталий преимущественно матом, но беззлобно, складно. Исключение делает ради медперсонала. В беседах с врачами и, особенно, с медсестрами обнаруживается, что он когда-то что-то читал и обладает даже определенным чувством юмора.

     Жену же по телефону он постоянно материт за то, что она без него затеяла ремонт и после покраски проходит стенки грунтовкой. Когда же жена приехала в диспансер с гостинцами, они обсуждали эту тему беззлобно и весело.

     Рядом с Виталием у окна – Степан. Его перевели из реанимации только вчера, и всю ночь в палате раздавалось его хриплое и тяжелое дыхание.

     Вечера обычно я проводил за чтением, но когда Андрей начинал травить свои байки и другие его поддерживали, я откладывал книгу. На этот раз  начал Виталий. Он услышал, как утром при обходе я говорил врачу, что из-за болезни у меня сорвалась заграничная командировка, и я спрашивал, когда смогу уже летать самолетом? Так получилось, что в тот вечер я рассказал моим соседям по палате о своих путешествиях. О горах и степи, о Ямале, Израиле и Европе.

     Виталий в тишине вздохнул:

    -- Везет же людям! Тут в Гомель съездишь и то вроде -- в другой мир. Да, у каждого своя судьба. Со счастьем, говорят, на клад набредешь, а без счастья и гриба не найдешь.

     -- Это точно, -- после паузы поддержал разговор, Андрей. – Судьба, действительно, вертит человеком, как заблагорассудится. Вот у меня сосед, кажется, жил, как все. Дом, хозяйство, дочка замужем в городе. В общем, обычная судьба. Была, правда, у него теща в соседней деревне. Чудоковатая. Что сама, что мужик всю жизнь в резиновых сапогах и ватниках проходили. Хотя скотины держали уйму: и свиней, и бычков, и было кроликов с нутриями по нескольку десятков. Сначала соседи гадали, куда деньги те девали, а потом как-то свыклись, что при таком хозяйстве живут люди практически в нищете, да и перестали обращать внимание.

    И вот пришло время -- помирают один за другим и тесть, и теща. Ну что, сосед мой похоронил их честь по чести. Скотину тещину продал, за счет этого дом свой поправил, купил кое-что, дочке помог. Решил и хату сбыть, хоть и плохонькая, но не бросать же просто так. Нашел и покупателя. Перед этим соседова женка пошла в дом иконки поснимать: не порядок это -- родителевы иконы в чужие руки отдавать. Или себе в дом неси или в церковь передай. Прибрала она иконку, а за ней деньги. Да немалые! Обыскали потом весь дом и кругом деньги. Даже в грубке, что в дальней комнате век не топилась.

     Вот тогда и зажил мой сосед барином. Судьба, значит, перед ним так и расшаркалась: что изволите? Купил машину. Дочке, вроде, в городе квартиру построил. Работать по хозяйству совсем перестал. А что -- к мужикам у магазина подойдет, они ему за бутылку красненького и вспашут, и прополют, и дров заготовят.

     Что еще надо, живи и радуйся, судьбу благодари. А судьба ласковая, ласковая, да все равно соседа моего ущипнула, отметила. Взял он как-то топор, толи отрубить что, толи щепы настругать. Да только ручонки-то при панской жизни от мужицкой работы, видно, отвыкли. Хватил он себя по пальцу, да так, что тот на колоде и остался. Сосед рану замотал, да вспомнил, что в городе, как слышал, могут этот палец пришпандорить на место. Кинулся машину заводить, а жену послал за отрубленным пальцем. Жена прибежала к колоде, а там кот уже хозяйскую плоть доедает. Вот тебе и судьба, пометила она-таки соседа, -- тут Андрей чуть слышно хохотнул. --  Так его и зовут теперь в деревне Меченый.

     Теперь на кровати уже заерзал Виталий, видно, ему не терпелось поведать нам свою историю.

      -- Вот, как ни крути, есть что-то в жизни, против чего не попрешь. У нас в деревне был мужик Митёк. Ему еще в детстве руку оторвало. Нашли с пацанами снаряд в лесу и давай по недомыслию его ковырять. Тот что – рванул! Двух подельников сопливых Митька – насмерть, а он только без левой кисти остался. Вот, вроде судьба предупредила, а Митьку нипочем. Закончил он школу или нет, не знаю, но только устроили его, калеку, в колхоз сторожем. Живи, радуйся, благодари судьбу. После войны мужики не такие калеченные с хозяйством справлялись, семью заводили. А Митёк все приключений искал, судьбу испытывал.

     Он одной рукой так с ружьем управляться научился, что всем охотникам в округе фору давал. Поставит приклад на левую культю, да так палит – залюбуешься. Так мало того, как-то Митёк толи купил у кого-то, толи, где украл старенький мотоцикл. На нем ухитрялся ночью по лесным дорогам гойсать и при свете фары зайцев стрелять! Сколько он себе шишек набил, сколько ребер поломал, а вот своего пня или дерева, чтобы шею свернуть так и не нашел. Время, значит, не присело.

     Уж как, кажется, судьба его ни испытывала – все не почем. Было такое -- наступило время голодное, воровское. Повадились как-то два амбала на ферму, что Митёк охранял, за бычками. Митёк с ружьем не заряженным, да с культей своей на них. Отметелили по первое число, но бычков увести не успели. Люди шум услышали, прибежали.

     Митёк в больнице повалялся и снова не кается. Был в нашем колхозе конь Бурун. Запрячь себя никому не давал, в табуне лягался да кусался. Его всегда в отдельное стойло ставили. Вот Митёк и поспорил по пьяне с мужиками, что подойдет к Буруну и погладит его за причинное место. Бурун, понятно, подобного панибратства не стерпел. Снес он обидчику пол черепа, а скулу врачи по частям складывали. А Митёк пришел из больницы и лыбится: вот так-то ничего  меня не берет!

     Но, как в народе говорят: если суждено сгореть, в воде не утонешь. Пошел Митёк как-то с мужиками на реку – рыбу глушить. Привязали динамит к палке, запалили шнур и пустили по течению с расчетом, чтобы над ямкой заряд и ухнул. А динамит и ямку минул, и дальше плывет. Мужики затаились, не знают, что и думать: горит шнур или потух уж? Одному Митьку не сидится: «Не, подпалили плохо, не может он так долго гореть. Давно долбануть должно было, так унесет палку, куда в кусты, век не найдем». И полез в воду. Тут динамит и ухнул. Митька через три дня внизу по течению нашли. Вроде и в воде погиб, да от той же взрывчатки, от которой еще в детстве судьба сберегла.

     -- Да судьба с человеком иногда такую шутку может выкинуть, что и не предугадаешь, -- это заговорит обычно молчаливый Владимир. – Если б не был сам свидетелем, ни когда бы не поверил в случай, что у меня практически на глазах произошел. Тут жизнь человеческая оборвалась от поломанного каблука.

      Едем как-то утром на месторождение, вдруг видим на одном из насосов-качалок  (знаете, такие «журавли» стоят, нефть из земли качают) болтается повешенная за шею женщина. Мерно так движется: вверх-вниз и платье в такт колышется. Мы качалку остановили, вызвали милицию. Приехали, за главного у них прокурорский в штатском. Осмотрелись они. Рядом с качалкой нашли мужской кед и след от скутера, который в ближайшую деревню вел. Недалеко отыскали и брошенную мужскую одежду. Прокурор послал местного участкового в деревню и приказал снять труп. Вот тут и начались загадки. Повешенная баба оказалась … мужиком, только в парике, женском белье и платье. Нашли и две женских туфли, на одной из которых был сломан каблук.

     Прокурорский ходил вокруг качалки, а мы с милиционерами строили версии. Тут подошел участковый со скутером и двумя мальцами. Как оказалось, они первыми увидели болтающийся на качалке труп, а рядом скутер с мужской одеждой в багажнике. Одежду выбросили, а на скутере укатили в деревню. Не пропадать же добру.

     Все так запуталось, что наши версии иссякли. А прокурор посидел еще раз у трупа и выдает, как все было. Мужик этот, повешенный, оказался извращенцем. Есть оказывается такие, что ловят кайф, когда их за шею немного придушивают. Тогда голова кружится, глюки какие-то находят. А этому, оказывается, и этого было мало, надо было еще в женщину переодеваться.

     Он, наверняка, не впервой проделывал эту процедуру. Приезжал ночью, переодевался, длину веревки так рассчитывал, чтобы петля только чуть придавливала шею. Так и балдел, пока его равномерно качалка то придушивала, то отпускала. А в эту ночь судьба сыграла с ним злую шутку: обломалась шпилька на туфле, и этих двух-трех сантиметров хватило, чтобы веревка натянулась и подхватила свою жертву.

     После рассказа нефтяника всем стало не по себе. Первым молчание прервал Степан:

     -- Этот сам выбрал свою судьбу, и она его наказала по делу, а поломанный каблук оказался только средством. Меня вот тоже судьба и учила, и наказывала, а, в конце концов, осчастливила.

      Степан был младше всех нас в палате -- чуть за сорок. Только седина на короткой стрижке придавали ему солидность, а худоба, бледность и усталые глаза делали похожим на конторского начальника, изможденного ответственностью и бестолковыми подчиненными. На сленге, принятом среди больных он, как и Андрей, был «грудничками» -- так называли тех, кому при операции вскрывали грудную клетку и проводили шунтирование сосудов. Тех, кому меняли сердечные клапана на искусственные, именовали «железками», а, например, нас с Владимиром, которые перенесли «легкие» операции по стентированю сосудов, пренебрежительно величали «зайчиками». Мы знали, что Степан перенес одну из самых тяжелых операций, во время которой ему было поставлено три шунта, поэтому его последняя фраза о счастливой судьбе нас немного озадачила.

     Но Степан, помолчав, продолжил свой рассказ:

     -- Сразу после института я влюбился. Да так, что весь свет клином сошелся на ней. Поженились, мне, как молодому специалисту, дали малосемейку. Вроде живи потихоньку, обживайся, детей заводи. Да только моей ненаглядной все сразу нужно было. Кроме детей. А тут еще у нас в Гомеле строительство началось сворачиваться. Уехал я на Север, в Сургут. Этот город когда-то белорусы строили, да и сейчас там полно наших земляков. Устроился нормально: зарплата, жилье. Привез жену, да только северная зимняя ночь на нее такую тоску навела, что пришлось опять в Беларусь отправить. Так и жили: я на Севере, она здесь, да летом -- на море. Ее это, видно, устраивало. О детях не хотела и говорить.

     Но вот через несколько лет так случилось, что хватануло у меня сердце. Не слишком, но звонок прозвенел. У прораба жизнь не сладкая: работяги требуют зарплату, начальство --  план. Крутишься, да и климат не подарок. Хозяин меня ценил, дал денег, сказал, езжай в Беларусь, дома и стены помогают. Прилетел я, захожу я в квартиру и чувствую в ней пустоту. Жены нет и только записка: «На развод подам сама». И больше никаких объяснений.

     И так мне тошно стало, что какое там лечение, сорвался, запил, потом послал в Сургут заявление с просьбой об увольнении. Были у меня сбережения, прислали хорошие отступные при увольнении – за что гулять было. Только сердце разгула не выдержало. На этот раз всерьез. Хорошо сосед в гостях был.

     Очнулся в реанимации ночью. Когда понял, где нахожусь, подумалось: зачем все это? Уже покончить разом, да и все. Врач увидел, что пришел в себя, начал уговаривать, что нужно бороться за жизнь. А у меня в голове одно: на кой мне такая жизнь! Вот лежу голый, под одной простынкой. Готовенький. Осталось помыть, да и …

      А тут привозят в палату женщину. На фоне освещенного окна, где дежурят медсестры, вижу, что совсем молодая, лет тридцать, не более. Я то сам себя довел, да и в жизни уже кое-что увидел, а ей-то за что такие страдания? Лежит, в обеих руках капельницы, на лице маска. Утром видно ей стало полегче, маску сняли, подняли ее поудобнее, повыше. Когда меня переводили из отделения, я увидел ее тонкий профиль и тугие рыжеватые волосы.

      Уже тогда мне предложили сделать операцию, но я отказался – на кой мне это было? А уже перед выпиской встретил мою рыжеволосую красавицу в лечебном отделении, в столовой. И присел, когда рядом никого не было. Она подняла на меня зеленые глаза и спросила: «Мы разве знакомы?» Я от растерянности неудачно сострил: «Мы с вами вместе провели ночь…» и только, увидев ее недоуменный взгляд, спешно добавил: « В реанимации…» Потом мы с ней увиделись еще. Я рассказал ей все о себе. Она, как и я, оказалась одинокой и работала медсестрой в одной из больниц Гомеля. Порок сердца у нее был с детства, а вот теперь ей поставили искусственный клапан.

      Из клиники привез ее к себе домой. Ни о какой страсти тогда, понятно, и речи не могло быть. Но такая была нежность, такая чистота и забота, что каждый день я спешил проснуться, и все время то смеяться хотелось, то плакать. Нет, мы вместе не выживали, мы жили и строили планы на будущее. И в нем было место, вопреки всему, и семье, и детям. Рыжеголовая моя «железка» уговорила меня на операцию, а я ее -- обвенчаться перед этим. Стоял я под венцом, смотрел на свою невесту в белой фате и думал, что если и уготовила мне судьба последние дни, то я ей благодарен за счастье, что успел испытать за последнее время.

      На операцию я шел спокойно, у меня было, к чему возвращаться в этой жизни…

      Утром к Степану пришла жена. Даже в ее болезненности и хрупкости чувствовалась сила. Тяжелые рыжеватые волосы, прибранные на затылке, кажется, старались перевесить ее маленькую гордую головку. Она присела на табурет у кровати Степана и взяла его за руку.

     … Мы все тихо вышли из палаты.