Поздние яблоки

    Петр Васильевич Халамов и его коллеги Федор Николаевич Любецкий и Семен Семенович Лоботенко командировались на международную геофизическую конференцию. И не куда-нибудь, а в Крым, и не когда-нибудь, а в бархатный сезон начала сентября. Халамов с Любецким были геофизиками-полевиками, в свое время исследовавшие не на одно нефтяное месторождение и в Сибири, и в Средней Азии, и в Беларуси. Лоботенко же – истый интерпретатор – любил, сидя в кабинете, перелопачивать  кучу данных, полученных от исследований скважин, чтобы в конце концов нарисовать картину того, что творится там, на глубине.

    Халамов по опыту знал, что научного в конференции -- этом благородном собрании – будет не много. Он предвкушал встречи с коллегами, с кем когда-то учился или встречался во время своих командировок на огромных просторах Советского Союза.  Участники конференции обычно расселялись в какой-либо гостинице, где обсуждение докладов и сообщений сочеталось с отдыхом. Каждому отводился отдельный номер, куда он вправе был привезти с собой жену, подругу или любовницу. Многие приезжали в одиночку, предпочитая семейным радостям праздник холостячества.

    Любецкий – крупный с неседеющей черной шевелюрой украинец, любивший повторять: «Хай жывуць хохлы на Беларуси, цiлькi шкоды не роблять». По поводу поездки определился сразу: «Я – без своего «самовара», и ты -- он уже обращался к маленькому пухлому добряку Лоботенко -- не смей брать свой». Это он насчет жен, даже мысль о присутствии которых в командировке считал совершенным кощунством.

    Подобной проблемы перед Халамовым не стояло. Он был в разводе. Произошло это как-то мирно и естественно. Поженились они с Екатериной еще в институте, и сразу, один за другим на свет появились сыновья, нянькой которых был целый курс, проживающий в студенческом общежитии. Потом за работой, вечными командировками Петр и не заметил, как дети внезапно выросли и отдалились. И пусто стало в доме. Халамов чувствовал, что закончился какой-то этап в жизни. А что дальше: ждать внуков, нянчиться с ними и водить в школу? Нет, к этому он пока не готов, ему же всего-то лишь сорок с небольшим. Петр сравнивал нынешнее свое состояние с тем, которое было уже не раз. Случалось с головой уходил в какой-либо проект, мучился сам, тормошил подчиненных, а когда добивался цели, и все завершалось, наступала пустота. Теперь такая же пустота наступила в доме, и однажды он сюда не вернулся, захватив только чемодан.

     Сейчас, разглядывая строчку в приглашении организаторов конференции -- «с супругой», Петр вспоминал, как они с Катериной ездили в такие командировки вместе. Купались в море,  встречались со старыми друзьями, заводили новых, посмеивались над «холостяками», озабоченными поиском приключений. Когда после дневных заседаний в конференц-зале геофизики собирались вечером уже по-семейному в ресторане, суета «холостяков» выглядела особенно потешно. Перехватив по быстрому за общим столом, не прощаясь, они покидали компанию коллег и спешили в многочисленные ресторанчики и кафе, обильно заселявшие набережную. Утром многих из них в конференц-зале не досчитывались.

    Солиднее выглядели пары. У мужчин были свои, профессиональные, интересы. Женщины, как у них это бывает, быстро находили общие темы для разговоров и, пока мужчины участвовали в утренних дебатах на конференции, бродили по рыночкам и магазинам, загорали на пляже, где обычно после обеда к ним присоединялись их благоверные.

    Эти воспоминания все больше приводили Петра к мысли, что нужно пригласить какую-либо из знакомых с собою в Крым, чтобы не выглядеть нелепо в глазах женатых коллег. Выбор был, в общем-то, не велик  и сводился к трем кандидатурам. Первая -- Татьяна. Она появилась в жизни Петра после того, как переселился в съемную квартиру. Одинокая, уверенная в себе женщина, владевшая небольшим бизнесом, однако достаточным, чтобы быть финансово независимой, даже не смотря на все возрастающие запросы подраставшей дочери. Когда после нескольких месяцев знакомства, в огромной постели в большом доме Татьяны, к Петру начала приходить предательская мысль, остаться здесь навсегда, он под различными предлогами перестал здесь появляться. Эти отношения казались Петру просто продолжением прошлой жизни. Только сейчас в покое и уюте Татьяниного дома пришлось бы скоро воспитывать внуков, только уже чужих.

     Галя работала в магазине напротив дома, где жил Петр. Здесь все ее звали Галка. Высокая, с длинными с черным отливом волосами. Бойкую птицу она напоминала еще  дерзкими глазами, энергией, и веселым нравом. Заходя в магазин, Петр невольно засматривался на нее, но обходился невинными комплиментами и шутками. Ведь в дочери годится – вдвое моложе. Работала Галя в вино-водочном отделе. Однажды Петр был невольным свидетелем разговора Гали и продавщицы из соседнего отдела, торгующей разной колбасной снедью. Последняя, пожилая уже женщина, отчитывала Галю:

     -- Что ты продала вино этому мужику, видела, уже колышет его и бутылка будет лишней?

     -- Я же ничего не сказала, когда ты продала целый килограмм жирного рулета толстой тетке. Он ей тоже будет лишним! – Галкины глаза озорно заблестели, встретившись с повеселевшим взглядом Петра.

     Через несколько дней, возвращаясь домой после какой-то дружеской вечеринки, Петр встретил Галку, закрывающую магазин.  Как-то само собой получилось, что осмелевший Петр пригласил Галку в гости. Та, не раздумывая, согласилась, да так и осталась… на несколько месяцев. Петра заводила ее молодость, наивность и непосредственность. Он с удовольствием делал ей подарки и даже взял однажды  с собой в отпуск, в Крым. Сначала его забавляло, как смотрят на Галку молодые парни на пляже и в ресторане, потом заметил, что и она тает от этих знаков внимания. А после того, как Петру пришлось одного из самых настойчивых Галкиных ухажеров просто спустить с лестницы в гостинице, понял, что не имеет смысла тратить силы на работенку сторожа при своей юной подружке.

     Разрыв был трудным, с истериками, отравлениями таблетками, но как раз в это время Петр переехал на купленную им квартиру, ключи от которой, естественно, Галке не достались. Петр слышал, что она вскоре вышла замуж и родила ребенка.

    Оставалась Марина. Правда роман их вступил уже в завершающую стадию, но, может быть, совместный отдых как раз бы и оставил о нем последние сладостные воспоминания?  Марина была молодой, эффектной, недавно разведенной женщиной. Они работали в одном управлении. Их роман вспыхнул неожиданно для обоих, когда после корпоративного вечера  оказались в квартире Петра. Ни Марина, ни Петр с первых минут не строили каких-либо иллюзий по поводу своих отношений. Марина после замужества с инфантильным мужем-нарциссом, от которого остался сын, находилась в поисках более надежного спутника жизни. Петр на эту роль не претендовал. Поэтому будущая совместная поездка, как предполагал Петр, их ни к чему не обязывала.

     Решив так, отправился в кабинет Марины. Приоткрыв дверь, услышал ее голос, отвечающий кому-то по телефону:

    -- Нет, дорогой, что было, забудь и больше сюда не звони.

    «Отпала очередная кандидатура, - усмехнулся про себя Петр. – Не хватало еще, чтобы занялась поиском мужей в моем присутствии на юге! Нет, верно сказано: уходя – уходи!»

    Весть о том, что Петр тоже отправляется на конференцию холостяком, привела Любецкого в восторг:

    -- Правильно, Петруха, вспомним былые времена! Ты ж понимаешь, какой  Семен компаньон? Для него кроме жениного подола и юбок-то нет!

    Федор начал обучать Семена «кобелиному», по его выражению, искусству уже в вагоне, в котором они втроем отправились в Феодосию. Благо появился и объект. Четвертым пассажиром в купе оказалась молодая женщина, направляющаяся к мужу-офицеру в какой-то южный украинский город.

    Готовясь к командировке, по настоянию Любецкого они с Семеном Семеновичем прихватили все, что, по мнению Федора Николаевича, потребуется для «автономного плавания» при холостяцких ужинах в номере гостиницы. Кроме коньяка, сухого вина, чемоданы были набиты коробками конфет, сухой колбасой и красной икрой.

    В купе, забравшись на верхнюю полку, Петр с усмешкой наблюдал, как Любецкий, представившись военным полковником, обхаживал соседку. Подливал вина, с рук угощал конфетами, рассказывал анекдоты и расточал комплименты. Сидевший напротив Семен Семенович только покряхтывал, иногда вставляя какое-то слово, и обильно краснел.

    К вечеру Любецкий потерял интерес к своей соседке и, устроившись на соседней полке, захрапел. Семен Семенович мирно посапывал внизу. Так что, когда среди ночи женщина начал собирать вещи перед выходом на своей станции, Петру пришлось выносить ее чемодан. Не мог же он оставить неприятное воспоминание у женщины от компании «полковника» и его друзей.

    Когда утром Петр посетовал Федору на его «не подобающее офицеру поведение» в отношении очарованной им женщины, тот довольно загыгыкал своим басом:

    -- Это было показательное выступление! Для Семена.

    Участников конференции поселили  в одной из лучших гостиниц на набережной Феодосии. Из окна номера, открытого на морской простор, была видна спускающаяся к берегу скала, как уверяют аборигены, похожая на профиль вольнодумца и романтика, художника и поэта Максимилиана Волошина, проживавшего в этих местах в начале прошлого века. Не успел Халамаов распаковать чемодан, как в дверь постучали. На пороге показался однокашник Петра по институту Стас Лукин с женой Ларой.

    -- Вот увидел в списках участников тебя и решил сразу навестить. Что ж будем, как всегда, дружить семьями! -- начал он с порога, крепко пожимая руку Петра.

    -- А где ж твоя Екатерина? -- поинтересовалась Лара, заглядывая в комнату. Узнав об их разводе, Лара сразу потеряла к Петру всякие интерес и поспешно потащила Стаса на выход.

    На конференции было много новых молодых лиц. И были они похожи на бизнесменов, ученых, но меньше всего на геологов из поколения Халамова и Лобатенко. Петр прекрасно понимал необходимость компьютеризации в геологической науке, но почему-то от этого было грустно. Он-то шел в геологию и «за туманом и за запахом тайги», и не мог представить себе жизни без дорог и просторов, а проведенной за компьютером в рабочем кабинете.

    На трибуне конференции стоял молодой еще человек и толково рассказывал о развитии геофизических скважинных технологий. Но был он округл и рыхл, с румяным добряцким лицом бухгалтера. В перерыве, поцеловав, с хорошим выступлением его первой поздравила миловидная женщина с тяжелыми пшеничными волосами, связанными хвостом на затылке.

    -- Хороша! -- чуть не крикнул, стоявший рядом Любецкий.

     Петр вновь поднял голову на незнакомку. И вдруг во встречном взгляде  будто затлел давно затухший уголек.

    -- Кто это? – спросил он у подошедшего Стаса Лукина.

    -- Толковый малый, -- похвалил Стас, указывая на недавнего докладчика. – Далеко пойдет. Заместитель одного из НИПИ в Тюмени. Вот недавно женился. Видишь, какую красавицу отхватил! Лена, тоже, кстати, наш человек -- геофизик.

    Вечером на банкете, посвященном открытию конференции, Петр вновь увидел Лену в кругу коллег, что-то весело обсуждавших. Давно такого не случалось с Халамовым -- у него зажгло в груди и перехватило дыхание. Любецкий и Лобатеко ушли из ресторана раньше, ни с кем не прощаясь, Халамов же вышел на набережную. Прячась от людского многоголосья и рева динамиков, он спустился прямо к воде. Море не спало. Из бледно-розовых сумерек гнало и гнало своих буйногривых гонцов с белой пеной на крутых гребнях, и они, догоняя друг друга, мчались к берегу. Море неудержимо манило к себе таинственной бездной. Шуршал гравий, роптали во тьме волны. Взгляд невольно устремлялся к желтым звездам, смешанным со своим отражением на черной морской глади. Невольно вспомнилось волошинское:

    «...И мир, как море пред зарею,

    И я иду по лону вод,

    И подо мной и надо мною

    Трепещет звездный небосвод...»

    Возвращаясь в гостиницу, Халамов увидел, что в номере Любецкого горит свет. Не спалось, и он решил зайти в гости. Дверь оказалась не запертой. Комната была наполнена женским смехом вперемешку с голосами из работающего во всю мощь телевизора. За столом сидели четверо. Рядом с Любецким моложавая крашенная брюнетка, а Лоботенко нерешительно обнимал за плечи невыразительную сухогрудую девушку.

    Увидев Халамова, брюнетка развязано воскликнула:

    -- О, у нас гости! Присаживайтесь, молодой человек.

    Но тут же из-за стола грузно поднялся Любецкий.

    -- Нет, нет. Молодой человек зашел на минутку и вынужден покинуть нашу тесную компанию, -- зашипел Федор, подталкивая Петра животом к выходу. Глядя через плечо Любецкого, Халамов только успел галантно распрощаться с дамами.

    Петр стоял на балконе своего номера и смотрел на затухающее веселье курортного города. Постепенно права над всей округой, над ночью брало море, оно снова властвовало над огромным простором, то затихая, то вновь напоминая о себе тяжелыми усталыми вздохами. Халамов чувствовал себя перед его властью ранимым и беспомощным.

    В дверь ввалился изрядно хмельной Любецкий:

    -- Петр, там … эта упала, говорит с сердцем плохо, что делать?

     Халамов невольно ухмыльнулся:

     -- Заболела, говоришь, сейчас вылечим.

    Когда они вошли в номер Любецкого, застали там только Лобатенко, сидящего в кресле в позе пилота, выключившего мотор, но все находящегося в кабине.

    Утром Халамов застал Любецкого, рыскающего под кроватью собственно номера.

    -- Где-то «сухач» оставался. А, может, девки все попили? -- обратился он к лежащему без движения на соседней кровати Лобатенко.

    -- Не, они только конфеты утащили, -- бесстрастным голосом ответил тот.

    -- Что ж это, ребята, при дамах вы так набрались? – веселился Халамов.

    -- Это мы  потом догнали, -- поправил Семен Семенович.

    -- Я был не настолько пьян, чтобы ничего не соображать, но все же настолько пьян, что думал: все соображаю, -- заученно протарабанил Любецкий.

    -- Ты хоть понял, что сказал? -- болезненно поморщившись, спросил Лобатенко.

    Из номера вчерашние ловеласы вышли только во второй половине дня, когда для участников конференции была организована морская прогулка на каботажном кораблике. Но, только взойдя на борт, они немедленно спустились в корабельный буфет и взирали на проплывавший недалеко берег из окон, с наслаждением потягивая пиво.

    На палубе Халамов подставил лицо ветру, приносившему из крымских степей и древнего Понта запах сухой травы и дух тысячелетий. Синие, временами лиловые, иногда просто призрачные, погруженные в вечный и словно нездешний свет горы Карадага подступали к самому берегу. Когда из воды показались, словно сложенные в рупор руки, причудливые скалы Золотых ворот, в море показались спинные плавники дельфинов. Посоревновавшись в скорости с кораблем, часть из них отступила в морскую гладь, и только двое устроились на гребне волны, поднимаемой носом корабля. Их тела, раз за разом выныривали, окутанные разноцветными брызгами в лучах уже низкого солнца. Дельфины менялись местами, поднимаясь по очереди в пене волны, переворачиваясь с серо-голубой спины на белое брюхо.

    Халамов любовался этим зрелищем, опершись на бортовое ограждение, когда услышал за спиной:

    -- Неустанная игра природы!

    Петр, выпрямившись, оглянулся. Рядом стояла Лена. Ее распущенные волосы легко поднимал ветер.

    -- Им легко на гребне попутной волны, -- невпопад ответил, застигнутый врасплох Халамов, и обомлел, глядя в глаза Лены. Теперь он отчетливо вспомнил, где он видел эти глаза. И понял, что Лена узнала его уже в первую же их встречу на конференции.

    -- Им легко, потому что они вместе, -- ни к кому не обращаясь, сказала Лена, и тут же, окликнутая мужем, повернулась к Петру спиной.

    … Лет пятнадцать до этой встречи Халамов и Любецкий были в командировке в Ноябрьске. Приехали в местную экспедицию испытывать новый геофизический прибор. Пока на буровой готовились к этим работам, они несколько дней слонялись по кабинетам, знакомились с городом. Было это в начале сентября, и наступающие выходные совпали с празднованием Дня нефтяника.

    Накануне, в пятницу Любецкий отозвал Петра в сторонку:

    -- В праздник обеспечена культурная программа. Готовимся к приему гостей, -- Федор загадочно улыбался и, поймав удивленный взгляд Петра, добавил. – Помнишь двух девушек из лаборатории? Землячку мою, пышечку Оксану и беленькую – Лену? Завтра будут. И сразу договоримся: Оксана – моя! Ты ударяешь за Леной, только, тут Любецкий ехидно хихикнул, посмотри паспорт. Может малолетка?

    Халамов прекрасно помнил эту девушку с тяжелой косой. Коса, покачиваясь, лежала на юной груди, и она машинально и недовольно на ходу закидывала ее резким взмахом головы за спину.

    В магазинах с продуктами в то время было туго, но Любецкий в местном ресторане нашел очередную «землячку» и приволок от нее и квашеную капусту с брусникой, и колбаску, и северную рыбу, и особо дефицитную баночку «Печени трески».

    Осталось наварить картошки. А вот с этим получилась заминка. Нет, картошка была, но не в чем было ее сварить. В то время в Ноябрьске, как, впрочем, и в других северных быстро растущих нефтяных городах под гостиницы использовали квартиры в обычных многоэтажных домах. Вот и Халамову с Любецким досталась такая однокомнатная квартира. Из кухонной посуды здесь было все, даже хрустальные фужеры, только не нашли новые хозяева ни одной кастрюли.

    Сначала друзья приняли предположение Любецкого, что предыдущие квартиранты попросту по безалаберности сожгли кастрюлю, а новую купить не успели. Но положение оказалось сложнее: ни в одном хозяйственном магазине города кастрюль не нашлось. Вот так взяла местная торговля и забыли завести эту кухонную утварь!

    Любецкий начал было искать варианты. Попросить кастрюлю у соседей, наконец, использовать чайник. Но, вдруг, уставившись на витрину, мимо которой они проходили, потащил Петра в магазин. Здесь были товары для детей, среди которых почетное место занимали разнокалиберные… ночные горшки. Выбрав самый большой, Любецкий гордо понес его впереди себя по улицам.

    Федор проявил все свое кулинарное мастерство, и стол накрыл с даже с определенным изыском. Когда они вместе с девушками уселись вокруг праздничного стола, Любецкий галантно обратился к Оксане:

    -- Ангел мой, возьми, пожалуйста, -- на кровати под подушкой бульба завернута, чтобы не остыла!

     Оксана бережно развернула полотенце и, увидев под ним детский горшок с картошкой, тут же рухнула от смеха на кровать.

    -- Спокойно, спокойно -- неиспользованный, -- Федор поставил горшок, как главную примечательность, посреди стола.

    Тут, ойкнув, что-то вспомнила Лена и достала из сумочки наливные, воскового цвета яблоки. Одно из них на чуть согнутой ладони она поднесла Петру. Петр заглянул в бездонные под пушистыми русыми бровям голубые глаза Лены, осторожно взял снизу ее руку и, будто пытаясь откусить яблоко, слегка дотронулся до кончиков пальцев губами. Девушка вздрогнула всем телом, и глаза ее тут же покрылись влажным блеском.

    -- Запретный плод с Древа познания Добра и Зла, -- вспомнил Библию Халамов, продолжая удерживать руку девушки.

    -- Тоже мне Адам и Ева, -- с ревностью выдавила Оксана.

    Потом, оставив Федора с Оксаной одних, Халамов с Леной пошли гулять по городу. Петр рассказывал о Беларуси, о своих командировках. Лена, оказывается, тоже была не местной. В этом году она только закончила школу. Поступала в Тюменский университет, но на стационар не прошла по конкурсу, поэтому поступила на заочное отделение и устроилась на работу в Ноябрьскую экспедицию. Родители ее жили в Крыму и яблоки именно они прислали дочери.

    У входа в общежитие, где жила Лена, Халамов, до сих пор не знает почему, вдруг рассказал ей о своей студенческой жизни, о женитьбе, сыновьях, которых нянчили всем курсом.

    Лена засобиралась уходить:

     -- Мне очень нужно!

     Халамов нежно приподнял ее голову за подбородок и чуть прикоснулся своими губами к ее влажному, чуть приоткрытому рту. Она опять вздрогнула, и одновременно тянулась к нему и отворачивалась:

    -- Нужно идти. Мне очень нужно идти!

    Уже на следующий день на отдаленной буровой начались испытания прибора. С тех пор Петр Лену не видел…

    Утром на конференции Лена не появлялась. Ее рыхлый и неуклюжий муж был рассеян и растерян.

    «Скучает», -- с каким-то не свойственным ему злорадством думал Халамов. Но он чувствовал, что и сам постоянно старается выискать в толпе голубые Ленины глаза, ее покатые плечи с распущенными по ним русыми волосами. Он чувствовал, что им овладевает настоящая тоска, и списывал это на безделье и воздух Феодосии, пропитанный любовью и романтикой.

    Встретив Стаса Лукина, Петр не удержался и спросил о Лене.

    -- Так у нее же родители здесь неподалеку живут, поехала проведать.

    Поезд на Гомель отходил вечером. Перед этим Халамов вышел проститься с морем. Оно было тихим и задумчивым. Тревожимое свежим ветерком, оно лениво гоняло волны по огромному блюдцу Феодосийского залива. Оно казалось акварельным, так непроницаема была его густая зеленоватая синь, так снежно белели пенные барашки на гребнях волн. И болтался, карабкался, переваливался и съезжал с волны маленький настырный синебокий кораблик. Ветер короткими обрывками доносил до берега усердную стукотню его дизеля, рвал в клочья черный дымок над длинной ржавой трубой, глухо и хлестко бил бедолагу мягким кулаком волны в скулу, отчего тот мучительно, всем корпусом, вздрагивал.

     Петр знал, что больше никогда не вернется сюда. Зачем возвращаться туда, где все уже пройдено? Впереди еще много красивейших мест и новых встреч!

     И вдруг он увидел на берегу женскую фигуру. Радостно напряженная, как парус, казалось, она вот-вот должна взлететь чайкой в мглистую даль. Это была Лена! Она молча подошла и протянула ему на согнутой ладони спелое яблоко.

    -- Яблоко соблазна, – прошептал Халамов и заглянул в глубокой синевы глаза. И ему захотелось прочитать в них не то, что они могут сказать, а то, что ему хотелось прочесть.

    -- Поздние яблоки, -- ответила Лена и в глазах ее он снова прочел тревогу и мольбу.

    Он, как когда-то, поцеловал кончики ее пальцев. Лена медленно отстранилась, шагнув назад, сказала:

    -- Мне пора, мне очень нужно идти!

    Она уходила в сторону, где привычно синел Янишар. В ломаных линиях его утесов Халамов вновь увидел абрис лица Волошина, его громадную шевелюру седых волос,  окладистую бороду, почти касавшуюся воды. Все это было знаком какой-то великой тайны, которой окружен человек, и познать которую ему не суждено.

    И слышался откуда-то сверху голос Волошина:

    -- Мы заблудились в этом свете.

    Мы в подземельях темных. Мы

    Один к другому, точно дети,

    Прижались робко в безднах тьмы.

    По мертвым рекам всплески весел;

    Орфей родную тень зовет.

    И кто-то нас друг к другу бросил,

    И кто-то снова оторвет...