Неразделённая любовь

Машка подговорила Лариску взять у Никиты номер его телефона. Недолго думая, Лариса подошла к нему и сказала, что хочет позвонить после уроков, нужно уточнить задание по английскому языку. Никита удивился: «Что же сейчас не спросит? Кто их разберёт, этих девчонок?» Позвонила Машка, предложила дружить и пойти после уроков вместе домой. Идти им было в одну сторону, Никита подождал Машу.
— Родители переезжают в Подмосковье, лет на пять. Ты будешь меня ждать? — спросила   Маша.
— Я подумаю, отвечу тебе завтра, – ответил Никита, вспомнив наставление отца: «Когда возникает что-то неожиданное, и ты не знаешь решение, бери паузу и скажи: «Я подумаю, отвечу завтра».
Никита: «Папа, как быть, ждать её 5 лет или нет?»
— А ты хочешь? — спросил папа.
— Я не знаю. Что-то не очень хочется.
— Тогда не соглашайся, всегда делай то, что тебе хочется, а не то, что хотят другие. 
— Поможешь мне послезавтра нести рюкзак в музыкальную школу? —  не  унималась
Машка.
— Я подумаю, завтра тебе скажу, — ответил Никита.
— Папа, что мне делать? Она попросила донести послезавтра её рюкзак до музыкальной школы.
— Она же как-то раньше носила сама рюкзак? — Спросил отец, — если не хочешь, не неси.
— Мне не очень хочется, — ответил Никита.


Машка ждала после уроков у крыльца. Рюкзак — тот самый, с нотной тетрадкой — висел на одном плече, и она специально не поправила лямку, чтобы выглядеть беспомощной.

Никита вышел с одноклассниками, что-то смеясь сказал Вадику, хлопнул его по спине. Увидел Машку — и смех срезало, будто ножом.

— Ты подумал? — спросила она. Голос был твёрже, чем она хотела.

Никита посмотрел на рюкзак. Маленький, синенький, с брелоком-чебурашкой. В нём — одна тетрадь. Он знал это, потому что видел, как Машка доставала оттуда дневник на перемене.

«Не носи», — сказал отец. Но отец не стоял сейчас на школьном дворе, под взглядом девчонки, у которой глаза стали влажными, хотя она ещё не плакала.

— У меня дела, — сказал Никита. — Послезавтра я занят.

Машка кивнула. Один раз. Медленно. Повернулась и пошла. Рюкзак съехал на локоть, но она не стала его поправлять.

Дома, в своей комнате, она села на кровать, обняла подушку и вдавила лицо в наволочку, чтобы никто не слышал. Плакала она негромко, но долго — до тех пор, пока подушка не стала мокрой насквозь. Мать заглянула в дверь, спросила: «Ты чего?» — «Ничего, голова болит».

А в голове у неё крутилось одно и то же: «Он мог бы донести. Ему же не трудно. Он просто не захотел».

Она достала телефон. Написала Лариске: «Он отказал». Лариска ответила тремя восклицательными знаками и смайликом-котом. Машка не поняла, что это значит: сочувствие или насмешка. Но переспрашивать не стала.

На следующий день в школе она сделала вид, что Никиты не существует. Проходила мимо, смотрела сквозь. Он сначала не заметил, потом удивился, потом пожал плечами и ушёл в столовую с Вадиком.

И только вечером, лёжа в темноте, Машка разрешила себе представить: а что, если бы он согласился? Если бы нёс этот глупый рюкзак, и они шли бы вместе, и он спросил бы, что она играет на фортепиано, и она ответила бы, что Моцарта, но на самом деле — лёгкие пьески из хрестоматии. Они бы смеялись. А потом он проводил бы её до дверей музыкалки и сказал: «Пока, Маш». И это «пока» значило бы «до завтра».

Но он не согласился. И «пока» не сказал. И теперь придётся жить с этим — с отказом, который длится уже целую вечность, хотя прошёл всего один день.

Никита, кстати, вообще не думал о ней. Он делал уроки, играл в приставку, съел две котлеты с макаронами и лёг спать. Утром мать спросила, почему он плохо ест. «Нормально ем», — ответил Никита. И это было правдой. Двенадцать лет — возраст, когда чужая боль ещё не становится своей.

2025 год.