Глава 8. Архипелаг Довольных людей

Человек который не стрелял


Глава 8. Архипелаг Довольных людей

Я давно смотрел на эти острова. Они виднелись на горизонте, когда я выходил на мыс Габина, — маленькие, зелёные, как листья, плывущие по воде. Туй говорил, что там живут люди, которые делают горшки и ходят по морю дальше, чем кто-либо. Их пироги, большие и крытые, не боялись волн, а сами они не боялись воды.

Я не раз просил жителей Горенду и Бонгу отвезти меня туда. Они только качали головами.

Никто не соглашался. Даже Туй, который уже звал меня своим именем, только хмурился и молчал.

В марте я наконец решился плыть один.

Ульсон остался в Гарагасси. Я запер двери хижины на папуасский манер — палками, верёвками и пальмовыми ветвями, скреплёнными так, что без топора не открыть. Туземцы верили, что такая запруда охраняет дом от злых духов. Я верил, что она охраняет его от любопытных.

Шлюпка была мала — всего четыре метра по ватерлинии, без тента, без защиты от солнца и волн. Но выбора не было. Я оттолкнулся от берега, поднял парус и взял курс на северо-запад, туда, где в утренней дымке темнели силуэты островов.

Ветер был слабый, береговой. Шлюпка шла медленно, и я успел вдоволь наглядеться на знакомые очертания гор Мана-Боро-Боро, которые постепенно отступали за корму, становясь всё более голубыми и призрачными. К полудню ветер стих совсем. Я взялся за вёсла. Грести пришлось долго, до самого вечера, и когда солнце уже клонилось к закату, я наконец приблизился к первому из островов.

Он был невелик, весь в зелени, окружённый коралловым рифом, о который с тихим шипением разбивались волны. На песке, вытащенные высоко на берег, стояли пироги — не те утлые долблёнки, что я видел в Бонгу и Горенду, а большие, с крытыми платформами, с балансирами, украшенные резьбой. Настоящие морские корабли.

И на берегу уже стояли люди.

Они не прятались. Не хватались за копья. Не убегали. Они просто стояли и смотрели, как моя шлюпка приближается к берегу. Женщины, мужчины, дети — все вместе, без страха, без суеты.

— Маклай! — крикнул кто-то с берега. — Маклай из Бонгу!

Я не успел удивиться. Шлюпка ткнулась носом в песок, и десятки рук подхватили её, вытаскивая на берег. Меня обступили со всех сторон — улыбающиеся, оживлённые лица, украшенные перьями, раковинами, собачьими зубами. У многих на груди висели «буль-ра» — ожерелья из двух свиных клыков, связанных в виде лежащей цифры «три». Волосы были выкрашены красной охрой, лица разрисованы белыми и чёрными полосами.

— Маклай! Маклай! — повторяли они, словно пробуя моё имя на вкус.

Вперёд вышел мужчина лет сорока, с живыми, хитрыми глазами и быстрой улыбкой. Он был одет, как и все, — только набедренная повязка-«маль» да множество украшений, но держался с достоинством хозяина.

— Я Каин, — сказал он на диалекте, очень похожем на язык Бонгу. — Ты Маклай. Мы знаем о тебе. Люди из Горенду рассказывали. Ты — «каарам-тамо». Человек с луны.

Я усмехнулся. Слухи бегут быстрее пирог.

— Я просто Маклай, — ответил я. — Пришёл посмотреть, как вы живёте.

— Смотри, — просто сказал Каин. — У нас нет секретов.

Он повёл меня в деревню. Она была не похожа на Горенду или Бонгу. Хижины здесь стояли на высоких сваях, с просторными верандами, и были украшены резьбой — грубоватой, но выразительной. Повсюду, под навесами и просто на земле, стояли ряды горшков — больших и маленьких, уже обожжённых и ещё сырых, ждущих своей очереди.

Женщины сидели прямо на земле и работали. Они смешивали глину с мелким песком, лепили стенки, просовывая внутрь круглый камень, а снаружи постукивая дощечкой. Готовые горшки сушились на солнце, а потом их обкладывали хворостом и обжигали прямо во дворе. Я засмотрелся на ловкость, с какой они это делали.

— Всё это вы меняете? — спросил я Каина.

— Везём на Берег, — ответил он. — Меняем на таро, на ямс, на свиней. Иногда — на раковины с дальних островов. У нас нет больших плантаций, остров мал. Но горшки нужны всем. Зачем воевать, если можно делать горшки?

Зачем воевать, если можно делать горшки. Я запомнил эту фразу.

Женщины здесь не прятались. Они работали, смеялись, переговаривались, не обращая на меня внимания. Одна из них, молодая, с коническими грудями и ожерельем из собачьих зубов, подошла и протянула мне расколотый кокос с водой. Я взял, поблагодарил. Она улыбнулась и вернулась к работе. Никто не смотрел на неё с укором, никто не уводил её в хижину. Здесь женщины были свободнее — или просто чувствовали себя в большей безопасности, чем на Берегу, где каждый день ждали нападения горцев.

Вечером Каин отвёл меня к своей пироге, вытащенной на берег. Это был «ванг» — большая лодка с балансиром и крытой платформой, на которой помещалась целая хижина из бамбука и пальмовых листьев. Внутри было чисто, сухо и surprisingly уютно.

— Спи здесь, — сказал Каин. — Это мой дом на воде.

Я растянулся на циновке, слушая, как волны лижут борт пироги, и думал о том, что этот мир так не похож на тот, который я оставил на Берегу. Там — постоянное напряжение, страх перед горцами, войны, вспыхивающие из-за любого пустяка. Здесь — горшки, пироги, смеющиеся женщины и фраза, которая всё объясняла: «Зачем воевать, если можно делать горшки?»

На следующее утро Каин предложил плыть дальше.

— Есть другие острова. Тиара, Митебог, Гада-Гада. Хочешь посмотреть?

Я хотел.

Мы отправились на его пироге — просторной, устойчивой, с парусом из плетёных листьев пандануса. Каин стоял на корме, управляя рулём, а я сидел на платформе и смотрел, как проплывают мимо зелёные острова. На каждом — кокосовые пальмы, хижины на сваях, вытащенные на берег пироги. И везде нас встречали как старых знакомых. Имя «Маклай» летело впереди нас, как птица.

На Тиаре меня обступили с подарками — кокосы, бананы, связки таро. Старики подходили пожать руку, дети трогали мои башмаки и смеялись. Женщины, разодетые в лучшие украшения, танцевали на берегу — медленный, плавный танец, совсем не похожий на воинственные пляски Берега.

Я смотрел на них и думал: вот она, жизнь, которую можно было бы назвать счастливой. Не потому, что у них много, а потому, что им хватает. Им хватает моря, кокосов, рыбы и горшков, которые они меняют на всё остальное. Им не нужны войны, не нужны чужие земли, не нужны рабы. Им нужен только покой.

— Как называется этот архипелаг? — спросил я Каина, когда мы возвращались.

— У каждого острова своё имя, — ответил он. — А вместе у них имени нет.

— Я дам им имя, — сказал я. — Архипелаг Довольных людей.

Каин не понял. Я объяснил.

— Довольные — это те, кому хватает того, что у них есть. Кто не хочет чужого. Кто не воюет, потому что незачем.

Каин кивнул, подумал.

— Хорошее имя, — сказал он. — Пусть будет так.

Мы вернулись на Били-Били к закату. Я переночевал ещё раз в пироге Каина, а наутро стал собираться в обратный путь. Каин вышел проводить меня к шлюпке.

— Приезжай ещё, Маклай, — сказал он. — У нас тебе всегда рады.

— Приеду, — ответил я.

Я оттолкнулся от берега и поднял парус. Острова Довольных людей таяли за кормой, становились точками, потом исчезали. Но я знал, что вернусь. Этот мир, такой непохожий на Берег, тянул меня к себе. Здесь было то, чего я не находил в Горенду и Бонгу, — покой. Простой, человеческий покой, который не купишь ни за какие деньги.

К вечеру я добрался до Гарагасси. Ульсон, изведшийся от страха и одиночества, встретил меня так, словно я воскрес из мёртвых. Хижина была цела, вещи на месте. Папуасы не тронули ничего.

Я сел на веранде, глядя на море, и думал о Каине, о его пироге-доме, о женщинах, которые лепят горшки и не прячутся от гостей. О людях, которые живут не войной, а ремеслом и обменом. О людях, которым хватает.