Тайны щучьего зуба Гл 24. Спасенный

Глава 24. Спасенный

За два дня набрали две пайвы клюквы и одну – сухой живицы.
Все шло чередом, спокойно, не торопясь. Первое, на что обратил внимание, после сбора ягоды, поясница не болела, как раньше, после ее перенапряжения. Это порадовало. А вот ночью, мое долгое стояние встуденой болотной жиже, все же аукнулось –тянули ступни, не дышал нос, заложило глотку. Только ангины еще не хватало.

К Витькиному предложению, полечиться живицей, отнесся с прохладцей, посчитав свой метод – держать ступни у горячей печи, выпить горячего морса и дышать в свитер, правильным. Но, каким бы он не казался мне единственным, от усиливающегося кашля, настрой на выздоровление начал быстро таять. Оставалось только и беспрестанно ругать себя, что собираясь в лес, не подумал взять с собою лекарств.

Витька, вернувшись из леса, прослушав мою первую порцию сухого кашля, ничего не говоря, открыв дверцу в печи, засунул в нее наломанных сосновых веток с несколькими большими кусками живицы. Наполовину прикрыв вытяжную заслонку, уселся рядом. Запах дыма от сгорающих в огне смолистых сосновых веток, дает приятный аромат.

– Вань, дыши дымком то через рот, то через нос. Легче станет, как пить дать!
Через полчаса, я забыл о простуде. Дым выгнали из избы сквозняком, через открытое окошко в чердаке и дверь.   

К обеду, закончили латать саманом все выявленные дыры в стенах избы и крыши. И
вовремя, ветер с севера закрыл тяжелыми тучами все небо, началась морось, а в избе тепло, душа радуется, петь хочется.

– Пил-ойка обиделся на нас, – пошутил я. – Бабье лето разбудило в нем мужика.

– Как пить дать, – соглашается Петрович.

Сейчас он в роли сапожника. Чинит свои сапожки и в моих сапогах нашел трещинки, порывы. Смазывает их жидкой живицей, смешанной с измельченной в порошок золой.

– Этому клею цены нет, – рассказывает он. ¬– После войны нищета, мы перенашивали обувь отцову, сначала старший брат, потом, средний, за ним, моя очередь. Они кирзовые, шитые-перешитые, с кучей заплат. Пацаны наши бегут в лес за дичью, иль за грибами, ягодой, шишкой. И мне хочется, а ботинки расползлись. Дед научил живицей в них заклеивать дыры. Так у меня под кроватью всегда лежала она. А бабка ею лечила нас и от простуды, и от болей в кишках, и от ушибов.

Как сейчас  помню, через забор перелезал, ногу гвоздем разодрал. Кровь хлыщет, бабка тут же живицу разогрела и склеила рану. И все, и никакой зеленки не надо, и никаких швов, чтобы сшить ее, и ни зубной пасты, чтобы зубы почистить. Вон, чуть что, сразу сосу ее, чтобы десны не болели, чтобы кашель прошел. И ревматизм лечит, разогрел ее до водицы, смазал болячку, легче стало.

Так что, не стесняйся, Ваня. Хочешь ириску, бери живицу, какая больше по вкусу. Мне, к примеру, нравятся все и сосновая, и еловая, и кедровая. Бессонница замучила, живица успокоит.

Слушаю сказку-рассказку Петровича про живицу, разомлел в тепле, на сон тянет, да и Витька, такой же, раззевался. Тонкий свист сгорающей дровины, говорит о том, что она полна соков. Глянул на поленницу, дров нет, нужно за ними сходить. Залез в сапоги, вышел в лес в одном свитере. Дождь моросит, мокро и скользко, лесной настил из веток, мха, на глине, как сани: наступил – поехал. Вот и поскользнулся, сел с размаху, да так неожиданно, что в груди ёкнуло. Ладони в грязи, язык прикусил.

Поднялся, дровница в двух шагах от меня – пустая, один хворост остался. Взял его, рассыпал под ногами, втоптал хорошенько его в землю. Попробовал прокатиться на носке. Держит хорошо, не скользит. С ели, наломал веток, устелил ими всю полянку у дома. И на душе легче стало, теперь ни Витька, ни я ночью, если на улицу по нужде выйти понадобится, не поскользнемся.

Стряхнув со свитера воду, взял топор, выбрал одну из валежин, что в стороне наложены друг на друга, оттащил ее чуть в сторону, и взялся за ее рубку. Ударил топором по ней, лезвие скользнуло, отлетело и по голени ударило. Аж взвыл от боли.

Ощупал валежину, понял причину: сосна сухая, без коры, лезвие топора скользнуло по ее боку, вот его и отрекошетило от удара в сторону.

Щупаю рукою другие валежины. По коре выбрал березу, она уж поддастся топору, даже если и вкось лезвие попадет. Нарубил дров. Часть их оставил в дровнице, остальную в дом занес, пусть сушится. И вовремя, в печи зола вот-вот уснет. А под рукой, как назло дрова ветки толстые, да и сырые, а нужна мелочь.

Снова во двор ха хворостом. К ели подошел, ее нижние ветки обламываю. Не поддаются, не сухие, нужен топор. Иду за ним к дровнице, смотрю, а сбоку избы горят два красных глаза.

– Фу ты, ну ты! – Слетело с моего языка. – Столет, ты с олешками пришел, что ли?
А вместо ответа на мой вопрос, еще пара глаз прибавилась. Хватаю под ногами одну из веток, которыми устилал землю, а на ней, как назло стою. Вторая, тоже под ногою, неподъемная. Третья только поддалась. Выпрямляюсь. Нет тех красных глаз. В коленях и локтях дрожь, говорю с собою вслух, заикаясь. Бывает же.

С теми ветками, что на земле лежали, в избу. Дверь плотно прикрыл за собой, собрал руками в дровне оставшийся мусор из хвороста и в печь его. Огонь проснулся, вспыхнул, затрещал, сверху уложил на него ветки сырые, и молюсь про себя, чтобы огонь их запалил. К счастью, того жара, что в золе остался, хватило, чтобы они загорелись.

Взял ружье, фонарь, вышел наружу, осветил все вокруг, никого. Топором прошелся по нижнему стволу ели, собрал веток, и занес его на растопку в избу. Пусть просушатся.

Спасть не хотелось. Ждал, когда сгорит первая порция дров, чтобы уложить в печь вторую. В избе тепло, покойно, ружье не стал вешать на стену, а оставил его при себе на коленях лежит. Витька сладко спит, легонько похрапывая. Огонь в печи яркий, с аппетитом поедает дрова, с хрустом.

И мы, солдаты, ложками по тарелкам стучим, дуя на горячий суп, кашу, кушая с охами и ахами, обжигаясь. А у старшины часы на руке электронные, тикают громче наших ложек, сообщая об остатке последних секунд, отпущенных на обед. А мне все никак не удается картошку в тарелке поймать ложкой, скользкая, недоваренная. А уже пять секунд осталось, четыре.

– Ваня, Ваня…

– Товарищ старшина, – вскакиваю я со скамейки…

– Ваня, я не старшина…

Смотрю на прапорщика, а это и не он, а Витька, и не в солдатской столовой я, а в избе. Вот же, а.

Но наряд от Витьки получил: уснул с ружьем, оставив палец на курке. Хорошо ружье не заряжено.

Насмеялись, и вспомнилось сочинение моего армейского командира отделения младшего сержанта Кости Путеева по поводу армейской команды «Рота, подъем»:

«С утра звенит будильник:

Пора включать вставальник,
Зевалоумывальник,
Жевальник и бродильник!»

– Кстати, бродильник твой, кажется в крови, как пить дать, под коленкой, – говорит Петрович.

Смотрю на ногу, под коленом на штанине выступило темное пятно от крови. На пятнистом темно-светлом узоре камуфляжа его сразу и не заметишь, но глаз у Виктора острый, сразу отметил темно-бордовое пятнышко, тем более присохшее. Сорвав ткань штанины с раны, на месте ушиба выступила кровь и потекла. Вытерев ее и подождав несколько минут, пока подсохнет, Виктор живицу растопленной смолой живицы, покрыл рану.

– Посиди, пусть склеит, – советует он, – а я пока за дровами схожу.

– Витя, осторожнее, ружье возьми с собой. Не понял, кажется, волков видел, может еще кого-то, у кого ночью красные глаза? Видел, две пары, рядом, в десяти шагах от себя.

– Во сне?

– Да нет, час назад, когда дрова рубил. Я же говорю, близко, почти рядом они были.

– И?

– Да, поскользнулся я, и они исчезли. Осторожно ходи, скользко, хоть и ветками землю выслал, утоптать их надо, дождь же с самого вечера идет не переставая.

Посмотрел на часы, три с чем-то утра, присвистнул, до «вставальника» еще ого-го сколько. Ногу положил на нары, поёрзавшись, выбрал более удобное положение для тела и головы, и закрыл глаза. О чем подумать нужно? Нет-нет-нет, пока не начал этого делать, нужно задремать…

– 2 –

В лесу рассвело. Возвращался ли Витька с того момента несколько часов назад пошел дровами, не знаю, крепко спал. А почему об этом подумалось? Просветов огня в печи, через щели, не видно. Потрогал ее, остыла. Витькино ружье на стене, как висело, так и висит. А где же ты мой друг?

– Витя, Витя? – Выглядываю их избы в лес, нет его. – Витя, ты где? – Кричу. – Витька! – Вокруг избы его нет. Морось и дождя нет. Ветки, лежавшие на земле, покрылись инеем. К морозцу! – Витя-я-я!

Где же ты дорогой?

– Виктор!

В лесу тихо, где-то кедровка откликнулась на мой голос, но не Виктор. Где же тебя искать-то?

Может иней подскажет? Осматриваю землю, медленно, каждый сантиметр. А иней-то молодой, час ему, не больше.

– Виктор, Виктор! – Где же ты можешь быть. Вернулся в избу, котелки на месте. Значит за водой к ручью не пошел. Хотя, хотя, туда нужно вначале и идти, и поискать его. Вдруг, как я ночью, поскользнулся и съехал к нему. Накинул на плечи куртку, кажется не свою. Да ладно, на минутку то.

По тропке спускаться не решился, скользкая она. Это делал, идя боком по траве, аккуратно, хватаясь за деревья и ветки. Вправо сходил по ручью, потом вернулся и левую часть его осмотрел. Нет Груздева.

Продолжал уже не кричать, а орать во все горло: «Витя».

По вырубу прогулялся. Барабанная дробь в висках, сменилась тяжестью.

– Витя! – И голос осип. – Витя.

Пошел в сторону ольховника к речушке, в километре, приблизительно, она от избы. Скоро пойдет пологий спуск к ней. Любил это место, косачинное и глухариное, на шулюм всегда, в крайнем случае – рябчика, или кедровку, добыть можно было.
Голодными не оставались.

Речка издалека видна. Здесь она мелкая и бурная, замерзала только в декабре, и то ее переходили здесь с опаской.

– Витя!

Да, когда-то здесь была лесовозная дорога, глинистая, а сейчас она закрыта лесом, только в некоторых местах остались ямы, оставленные большими колесами «Уралов» да тракторов.

– Витя. – Вспомнив. Что у меня за плечом висит ружье, – выстрелил раз, через некоторое время – второй, продолжая звать Груздева.

Наконец-то прозвучал выстрел, наверное, ответный. Откуда его сделали, определить трудно. Второй выстрел, дал возможность найти приблизительное направление, с какой стороны он прозвучал.

Что-то сильно хрустнуло слева от меня. Всматриваюсь в то место. Оно хорошо знакомо, там, на бугорке, мы полвагончика в начале девяностых ставили. Привозили с собой доски, утеплители, перекрыли ими его стены, чтобы жить можно было в нем и зимой. Интересно, сохранился ли он?

Поднимаюсь по бугру, с той стороны его глубокий омут – язевый, а дальше за ним небольшая старица – карасевая.

От вагончика остался только мятый каркас, доски с пластами утеплителя быльем заросли – осыпавшимися ветками с листвой.

Краем глаза ухватил движение в стороне старицы.

– Виктор, Виктор! – Заорал я.

Но в ответ рык, кажется, прозвучал, или дерево о дерево чесануло. Снял ружье с предохранителя. Кажется оно заряжено, вскрываю стволы, и выматерился, гильзы пустые в них остались. Шарю по карманам куртки, и снова оплеуха, не моя она, а патроны, что в них лежат, не моего калибра. Беда!

Снова рыкнуло. Похоже это мишка косолапый. Снова рыкнул, шум воды. Блин, ищу место, куда бежать.

По плеску воды, вроде он и не один. Точно, взвизгнул он, или не он. А кто-то другой, который находится рядом с ним. Тявкнуло, как-то по-собачьи. Видно это мамка со своими малышами там.   

Рык без перерыва, звучит. В морозном воздухе звук всегда четок, еще и усиливается, такое впечатление создается, что зверь рядом, хотя до той старицы отсюда метров сто.

Сто! Сто метров! Так это мое спасение. И, спускаясь с бугра к старой дороге. Ускоряю шаг, уходя от этого места полубоком.

Снова рявкнул зверь, по звучанию рыков, такое впечатление, что собаки напали на медведя, держат его. А мне что делать с пустыми стволами, а? Пусть с ним тот охотник и разбирается, чьи собаки.

В избе Витька сидит.

– Ты там пальбу устроил? – Спрашивает меня.

– Так, Витя, печь холодная, тебя рядом нет, вот и пошел тебя искать.

– Чего меня искать-то, – Витька встал на ноги, и смотрит на меня, – у дома бы и окликнул меня.

– А я так и сделал, – смотрю в глаза Петровича, и не знаю. В каком положении нахожусь – вруна, что ли? – Я же кричал тебя. Я испугался, думал, тебя волки загрызли. Ружье здесь, на ручье тебя нет. Куртку твою вот, нечаянно одел. Ты же, значит-ца без нее был?

Он показывает мне на свою тахту, на которой лежит моя куртка и отвечает:

– В твоей пошел.

– Вот! И вопросы задаешь, – и чуть с обиды не бросил свое ружье на свои нары. Хорошо. Вовремя осознал, что так делать нельзя.

– Ладно, извини, Вань. Гость у меня был, Хорр.

– Хорошо, что за гость? Не тот ли это, что мишку косолапого там, в старице, где раньше наш вагончик стоял, собаками давит?

– Не понял? Ну-ка, ну-ка, – Виктор стащил с меня свою куртку, надел ее на себя, и, кивнув мне на мою куртку, сказал. – Ну-ка, пошли, покажешь. Патроны не забудь.
Мы бежим не торопясь: Витька быстрым шагом, я за ним, как всегда, вприпрыжку, чтобы не отстать. На полпути Виктор замер и – я. Прислушиваемся.

– Пошли, – и теперь я как отражение в зеркале, иду за ним полусогнутым, широким шагом, прислушиваюсь к звукам. – Стоп! Сюда, сюда, за мной, и, Ваня, по пятам, по пятам. Не отставай, пули вставь…

Шли, шли, реку перешли в узком ее месте по мостку из трех бревен. Хоть я и на медведя шел, но по бревнам идти было еще страшнее, уложены они на расстоянии друг от друга. По центру большое и толстое, с полметра в диаметре, по бокам тонкие, около двадцати миллиметров, неудобно по такому «мосту» ходить, кособоко. А с той стороны вообще бревна расходятся между собою, на полметра не меньше.

 Фу, наконец-то, перешел на ту сторону. А Витька давно здесь, уже следы читает, оставленные мишкой на глинистом берегу.

– Ваня, за мной на бугор. Бегом.

Ясное дело, что мне вразвалочку за тобой плестись, нашел дурака. Нет, эти слова я говорю про себя, не хватало еще их и вслух выпалить. Витька и так знает, что труслив. Сколько раз меня звал с собою на мишку поохотиться, а я вечно причины искал, чтобы не пойти с ним.

– Стоп!

Я второпях уткнулся лбом в приклад его ружья. Стыдуха! Нужно вперед смотреть, а я себе под ноги.

Виктор присел на колено, я – тоже. Принюхивается, как собака, что говорить, медвежатник.

– Ушли, – сжав губы, кивает головой и смотрит на меня. – Ушли. И не собаки, а волки. Да уж. Спасибо им скажи. Там, – показывает мне рукой вниз, – мишка – по следу – матерый. Похоже, старик. Шел за тобой оттуда, где мы с дорожки ушли, так что, похоже, с самого ручья.

Где, говоришь, он рычал, на старице?

– Да, и так долго. Видно собаки его окружили и он.

– Волки, Ваня, спасители твои. Пошли к старице, глянем.

Витька не пустил меня к старице, оставил наверху в качестве дозорного. И правильно, мало или что, звери могут и вернуться.

Облазил он бережок вокруг старицы, что-то нашел и несет. Это был ворс. В одной руке показал мне медвежью шерсть – длинную черно-сизую, в другой волчью – серую, она короче.

– Они твои спасители.

Возвращаемся в избу налегке, молча. А там гость нас ждет, Столет.

С интересом слушает Витькин рассказ о медведе. Хант улыбается мне, по плечу постукивает и говорит:

– Хорошо, Ванятька, куртку одела Пятровича, не то мишка бы закусила тобою.

– Ну, конечно, думал, он, что позавтракает Витькой, а мною пообедает. А здесь вместо Витьки, я. Так что ли? – Уселся я в уголок, подальше от мужиков. Не люблю такого балагана, когда издеваются над тобою.

А Столет с меня глаз не спускает и продолжает говорить:

– То Хорр тебя защитил, вожак он волков. Мое стадо сюда гнал, двух олешек съел. Вот так-то. А я его не стреляла, Витька его воспитала, с щенка. Жалко было его стаю бить, жалко.

– Как так? – С удивлением смотрю на Витьку. – Не рассказывал ты мне об этом.

– Так ты и не спрашивала, – Столет положил на стол сумку с мясом. – Ванька, ты шашлык готовь, праздник будет.

Вспомнив, как он на днях мне кричал, что у олешков глаза зеленые, спросил у него, а какие у волков. Сказал, что красные.