Глава четвёртая Полная растерянность

Книга пятая. Сопротивление
Глава четвёртая. Полная растерянность.
 
 Осень 1996 года на Крутояровском металлургическом комбинате характеризовалась критическим уровнем социальной растерянности, типичным для крупных промышленных предприятий России того периода. Полная растерянность и апатия охватила его работников, в том числе, и бывших коммунистов.
 Тайно и явно, публично и втихаря они отрекались от своих взглядов и звания коммуниста, комсомольца. Это было позорное бегство не только коммунистов-приспособленцев из рядов партии в трудный её момент, но и многих простых рабочих, не привыкших к борьбе и всю жизнь проживших в условиях социализма. На это было горько и тяжело смотреть.
 В одночасье все те бюрократы-функционеры, кто учил с трибун жить простой народ по-ленински и по-коммунистически, поменяли свою партийную сущность и нравственную ориентацию на совершенно чуждую и противоположную позицию и образ жизни буржуазной потребительской морали.
 И это всё вместе вызвало в Сергее чувство гадливости, брезгливости и отвращения, презрения и негодования. Потому в нём не было даже и тени сомнения в правильности своего шага вступить в коммунистическую партию Российской Федерации.
 Но вот этакого своего решительного и правильного шага он и не сразу осмелился сделать, будучи редактором многотиражной газеты крупного металлургического комбината. Опасаясь потерять свою  работу.
 Этот шаг во многом ещё бы осложнил и без того его непростую дальнейшую жизнь, его материальное существование. Компартия ещё до Ельцинского Указа 1400 была на предприятиях и в учреждениях уже не прочна, она таяла на глазах, становясь гонимым изгоем, подвергалась охаиванию и остракизму.
 Руководство предприятием уже тогда, в 1991-93 годах, переставало считаться с мнением парторганизации. Её былой авторитет упал. На секретаря парткома Котина смотрели, как на мальчишку, ничего не решающего в жизни комбината и его трудового коллектива. Профком, в лице Житиговой, смотрел в рот Литвинову и был полностью зависим от его воли и администрации предприятия. Так что восстановившись в коммунистической партии Сергею серьёзно рисковал, оставаться тогда редактором было бы для него, весьма, проблематично.
 Настроения в Крутом Яру и в самом коллективе металлургического комбината, в те времена были очень странными, возбуждёнными и непонятными. Уже с конца восьмидесятых и начала девяностых годов в более пятитысячном коллективе Крутояровсого металлургического комбината стали намечаться самые различные, исключающие друг друга, политические тенденции и течения, переходящие во внутренние распри.
 Это противоречия переходили порой не только в ожесточённую полемику, а и в открытое неприятие, противостояние и вражду. Руководство комбината, лично и непосредственно, в том числе, и через газету, пыталось эти противоречия и противостояния как-то сгладить, сплотить коллектив, предотвратить его раскол.
 Однако же, эти противоречия всё нарастали и нарастали. Они проявляясь остро между людьми на самых различных митингах и пикетах. И не только по месту жительства. Вражда чувствовалось непосредственно и в трудовых коллективах.
 Противостояние стало также выливаться и на страницы многотиражной газеты комбината, под призывы Горбачёва с Ельциным к всеобщей гласности, к свободе слова и печати, к демократии. Работать Сергею становилось уже тогда всё сложнее и сложнее.
 Началось деление в цехах на «красных» и «белых», серо-бур-малиновых. Вроде бы и в шутку, а не всерьёз, но потом всё более и более напряжённо, озлобленно и непримиримо.
 Это неприятие друг друга, постепенно начало набирать всё большие обороты и всё больше и больше нарастать в девяностые годы. Особенно, в периоды предвыборных кампаний и дни предвыборной агитации.
 Хотя Сергей и старался избегать, по мере возможностей, всю эту нарастающую вакханалию и вражду, откровенную злобу и ненависть, неприязнь людей друг к другу. Выражающиеся вначале под видом различных дискуссий и свободы мнений.
 В том числе, и в газете. Но всё же, критикуя недостатки в работе предприятия, Сергею приходилось волей-неволей это делать, избегая называть политические взгляды оппонентов и критикуемых.
 Но они были всем известны. В том числе, и его личные симпатии, по публикуемым им материалам. Сергей стремился быть над схваткой, нейтральным, но это у него не всегда получалось.
 Водоразделом стала дискуссия, навязанная демократами об отмене в названии комбината имени Михаила Ивановича Калинина. Даже прошёл внутри коллектива комбината своеобразный референдум по поводу этого. И он надолго запомнился Сергею.
 И вот тогда-то сразу же стало видно кто «за», а кто и «против» нынешних реформ. Кто теперь за «белых», а кто и против них. Людей, оставшиеся верными партии, советским принципам, советскому образу жизни, становилось всё меньше и меньше.
 Росло большинство людей равнодушных ко всему и оболваненных буржуазной потребительской агитацией и пропагандой. Это прослеживалось не только на страницах его газеты, но и при обсуждении различных производственных и общественных вопросов, как в Управлении комбинатом, так и на рабочих профсоюзных собраниях в цехах.
 Неразбериха царила не только в среде беспартийных, но и в головах бывших коммунистов. Неразбериха царила и в среде высшего эшелона руководителей-организаторов производства. Большая часть высокопоставленных работников, а значит, и высокооплачиваемая, предпочитала отмалчиваться, выжидать: что же в стране ещё произойдёт дальше? В самой что будет в Москве!
 Какие будут теперь из Центра директивы-указания? Многие рабочие в цехах начали тоже выражать недовольство компартией, не понимая, что происходит в стране и на комбинате.
 Особенно, это выглядело наглядно и проявилось в самом ведущем и основным коллективе предприятия, в доменном цехе.
 Иные бывшие рядовые коммунисты не только не понимали, что происходит вокруг них, но и вообще стали остерегаться высказывать своё мнение, опасаясь в будущем оказаться за воротами предприятия.
 Несмотря на весь треск средств массовой демократии о демократии и свободе слова, о беспредельной гласности и безнаказанности, газета контролировалась уже не только руководством комбината, а и набирающей силу демократическим движением в Крутом Яру и в стране.
 Сказывалась, естественно, и генетическая память о прошлых репрессиях в истории страны. Но теперь уже со стороны новоявленных капиталистов. Случалось, что порой люди, даже между собой, начинали говорить в пол-голоса. Почти шёпотом.
 И не только о происходящих у них на комбинате, но и обо всём происходящем в стране. Все чувствовали и понимали, что грядёт впереди какой-то всеобщий бардак и смута. И потому предпочитали молчать и особенно не высовываться.
 Газета же старалась правдиво отражать жизнь, всё это время, новости предприятия, даже в это неясное смутное время. Сергей понимал, что он не имеет право искажать действительность, продолжал правдиво рассказывать обо всех общественно-значимых мероприятиях в посёлке, о всех происходящих собраниях и митингах, о проводимых культурно-массовых мероприятиях, а не только лишь о производственной жизни коллектива.
 Понимал, что на его глазах вершится история. Потому с документальной точностью воспроизводил всё, что видел и слышал.
 Немногие, правда, очень даже и немногие отважились выступать на страницах газеты комбината с тем, что их волнует, боялись люди высказывать всё то, что они думают, что лежит у них на душе.   
 Однако же, многие, очень даже многие, жаждали правды. Её-то катастрофически не хватало, в связи агитационными газетами-однодневками, туманящими мозги. Многие центральные и областные газеты просто-напросто перестали существовать или же приобрели слишком явную жёлтизну. Публикуя скандально-криминальные истории или же эротический налёт, почти порнографический оттенок. Доказывая, то ли американскому, то ли русскому журналисту Познеру, что в СССР был, да и сейчас в России ТОЖЕ есть такой же безудержный секс и эротика, как и на Западе.
 Цензура за работой газеты комбината, отнюдь, не ослабла, а ужесточилась. И не только со стороны руководства предприятия, но и со стороны прокуратуры, оперативно реагирующей на доносы новоявленных "демократов". Почувствовавших азарт гонения и вседозволенности изгаляться над коммунистами.
Причём, цензура была не столь прямой и непосредственной, но тем не менее, она стала она более жёсткой. Экономической. Приходилось клянчить у руководства на каждый номер газеты.
 Напрямую осуществлялась она лишь только в кабинете директора. На демократические высказывания и взгляды в газете руководство комбината закрывали глаза, опасаясь реагировать и предпочитая их не замечать, а вот малейшая симпатия к коммунистам вызывала у них боязливую агрессию по отношению к самой газете.
 И это их, столь жёсткая опека, не проходила для Сергея бесследно, она сказывалось на его здоровье. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что сам Сергей старался избегать слишком явных и резких выпадов в ту или иную сторону.
 Коммунистам теперь стало не совсем безопасно высказываться не только на комбинате, а и в посёлке, могли прижать на работе. Но вот у демократов с каждым днём росли амбиции, агрессия, обреталась смелость и уверенность в своей безопасности и безнаказанности.
 Они почувствовали, что в высшем руководстве комбината есть какое-то замешательство, есть какая-то слабина. Всё это им и придавало силы при проведении своих массовых мероприятий на территории посёлка, а также при использовании газеты для освещения их партийной работы, замаскированной под культурн-массовые мероприятия и оказание помощи нуждающимся.
 В том числе, участие в культурно-массовых и спортивных мероприятий, проводимых под эгидой их партий. Созданный Совет трудового коллектива, ставший оплотом новой демократии, начал подминать под себя, с молчаливой поддержкой администрации комбината, профсоюзную организацию и саму администрацию.
 Ельцинский запрет политических партий на предприятиях и в учреждениях, а потом и полный запрет самой коммунистической партии, подействовал на рядовых коммунистов удручающе. Вверг их в пессимизм. Для них, привыкших жить и трудиться в при народной власти, в тепличных условиях, и не привыкших быть в условиях необходимости вести борьбу за выживание, этот запрет стал чрезвычайным обстоятельством.
 Просто шоковым. Тем более, что руководство партии их предало, возглавив этот поход против социализма за превращение социалистической экономики в СССР в капиталистическую рыночную.
 Взяв курс на воссоздание класса буржуазии под видом улучшения социализма. Вскоре слово «коммунист» уже де-факто подверглось настоящему остракизму. Люди стали побаиваться произносить это слово, чтобы не оказаться, как бы тоже такими изгоями в своём-то родном коллективе.
 Они стали побаиваться друг друга. Очень даже это наглядно показано в художественном фильме «Принцесса на бобах». Здесь, правда, есть утрирование и некий привкус издевательства, но тем не менее, там всё показано вполне реально.
 Вот в этакое сложное время и начал Сергей Гончаров свою работу над анналами безвременья, фиксируя всё происходящее на страницах газеты и в своей памяти.
А Бочаров.
2026
 А.Бочаров.