Голос безмолвия

Сергеич, позвонил Саша, у меня два дня свободны. Хозяева будут заниматься дачными работами. Не хочу им мешать. Идем на Змеиный?
-Я на один день. В воскресенье с Юрой будем пересаживать смородину. Езжай завтра самостоятельно. Приеду попозже.
-Договорились.
Всю ночь шел мелкий дождь. Не прекратился и утром. В девять часов была назначена встреча с Валерием Михайловичем-старым товарищем. Он что-то по телефону пытался сообщить о каком-то спонсоре. После инсульта и мысли его и слова преломлялись, понять было невозможно, договорились встретиться на Набережной. Зонт взять забыл и, дожидаясь его, промок, и на сильном ветру  еще и продрог. Как оказалось,  когда он пришел, спонсору понравилась моя книга «Природная Держава Приморья». И все...Эх, Валера, Валера...Желание его помочь мне в повторном издании этой книги чистейшей воды маниловщина. Да, страшная болезнь-инсульт. Как она меняет человека. Вернувшись домой, переоделся и поехал к Змеиному. Пока добирался, сильный ветер разогнал тучи, появилось солнце. Саша сидел у костра у грота.
-Думал, что уже не приедешь.
-Встретился с товарищем. Сообщить что-то важное мне хотел. Но пока шел к Набережной, забыл это важное. Больной он. После инсульта стал инвалидом. Провалы в памяти. Заторможенность мысли.
-Семья есть?
-И дети, и внуки.
-А мне страшно. Куда я пойду, если случится инсульт? Кому я нужен?
-Есть же приюты. Ты не захотел идти туда.
-Пока не хочу, но, наверное, придеться. Пей чай. Настоялся.
После чаепития.
-Ты же видел у меня шкафы с книгами.
-Видел. И что?
-Книги второго ряда на полках не просматривал много лет. Искал одну книгу и наткнулся на книгу писателя Скитальца «Избранное». Он же Степан Гаврилович Петров. Родился в 1869 году; ушел в 1941 году.  Уже и не помню, когда купил эту  книгу. Поставил  на полку и забыл о ней. Начал читать, и не смог оторваться. Всю ночь читал. Он много путешествовал по стране. Общался даже с Ульяновым-Лениным, и со многими известными писателями. Интересно о них написал. Нигде больше не прочтешь. Почитаю.
«Передо мной был младший Ульянов-Владимир. Он ехал в  Казань с целью поступить в  Казанский университет....-Прежде я был не в ладах с математикой!-посмеиваясь и запуская руки в карманы брюк, говорил Ульянов.-Рассуждал так: если назначен урок по математике-значит я свободен! Хе-хе. Но теперь, когда вник, люблю ее! Но все-таки, если мыкаться из города в  город с мешком толстых учебников, то, кажется, так бы и спихнул их в Волгу!
-Ну, при  твоей-то башке, с такой памятью,-возразил Марк,-как не сдать!
-Сдам, конечно! Да вся эта казенная учеба давно в зубах навязла! Надоела!» Меня теперь совсем не это занимает.
Внезапно загоревшись, расхаживая по комнате большими шагами, юноша заговорил об истории революционного движения в России. Он не говорил звонких слов-говорил просто, понятно,-поэтому сразу захватывал убедительностью своих суждений. Видно было, что этот почти еще мальчик хорошо, основательно знает тот предмет, о котором говорит. Центральной областью его интересов и познаний как тогда, так и во всю последующую жизнь была революция...В эти минуты юноша словно вырос перед нами, казался много старше своих лет. Было ясно, что даже по своей теоретической вооруженности Владимир Ульянов представляет незаурядное явление...
Мы расстались на многие годы, встретившись уже возмужавшими людьми в обстановке надвигающейся революции 1905 года. В 1903 году я в первый раз поехал за границу посмотреть европейские страны...На летние месяцы попал в Женеву, остановился в гостинице и тотчас же вышел пройтись по  городу;  но едва вышел,  как столкнулся со знакомым московским студентом-партийцем.
-Давно ли  на сей земле?-Только что. Еще и города не видал!
-Пойдемте сейчас на эмигрантское собрание, вот в этом доме...Знаете что?-сказал мой спутник в раздумье.-Давайте завернем сейчас к Ленину!...Ленин помнит вас...Я сразу узнал Ленина, хотя за 15 лет  после нашей встречи наружность его значительно изменилась. В это время ему было 32-33 года. В место прежних золотистых кудрей на макушке светилась небольшая лысинка, отросла маленькая бородка. По прежнему крепко сложенный, казался он худее, сутуловатее и одет был неважно...Увидев меня, он особенно не удивился, словно давно поджидал писателя из России.-Отлично помню нашу с вами встречу у Елизарова. Вы и тогда, кажется, неплохо стихи пописывали. Марк показывал....Он стал с интересом расспрашивать меня о России, о литературе и литературных наших делах. Мне удивительно было видеть огромную мощь духа, заключенную в человеке маленького роста, с огромным лысеющим любом, непрестанно работающим над тем, чтобы из-под семи замков могли вырваться скованные силы революции...»

Максим Горький.
«...Потом С. стал рассказывать о Горьком как о человеке.-Это необыкновенная фигура! Во-первых-силач! Мы как-то компанией на пикник за Волгу ездили, так он там такой огромный камень на берегу катал, который мы вчетвером не могли сдвинуть с места.Во-вторых, вся его жизнь-фантастическая. Был крючником на Волге, молотобойцем в кузнице, калачником в пекарне/пешком исходил всю Россию/...Я все поглядывал на калитку, представляя себе, какая должна быть наружность у Горького. Вдруг калитка отворилась, и вошел высокий молодой человек в длинном крылатом плаще, какие тогда уже вышли из моды, в широкополой шляпе и голубой косоворотке, широкоплечий, но очень худой, с бледным лицом и небольшими светлыми усами. В этом неправильном, словно топором вырубленным, лице при первом взгляде было какое-то мрачно-суровое выражение, как бы никого близко к  себе не допускающее....Это и был Максим Горький в 1899 году-лет 30 от роду, молодой, начинающий тогда писатель...Горький с первых же слов оказался живым, остроумным собеседником, простодушным и задушевным человеком. Говорил с подкупающим добродушием, рассказывал с природным артистическим талантом, а главное, с какой-то внутренней сочностью, с той игрой «изюминки», о  которой говорится где-то у Толстого; человека этого как бы распирало от бродивших в нем образов, мыслей и свежих, ярких впечатлений. Казалось, что он может заворожить, затопить слушателей своими неистощимыми рассказами, которым не виделось конца...
Большинство современных писателей-буржуазны! Вот!-говорил он с юмористической миной своего живого, выразительного лица.-Они всегда стараются вызвать жалось в читателе. Они, лешие, всегда прощают и оправдывают грешников, а этого не нужно, это-лишнее, это-к черту! Зачем? И бога они ему выдумывают кроткого, прощающего мерзавцев, ибо такой именно бог нужен буржую. Буржуй прочтет своего писателя, щекочущего ему нервы, растрогается и почувствует себя человеком. «Должно быть, я еще не совсем свинья!» -подумает он, опять станет уважать себя и успокоится. Писатель для этого и нужен ему подлецу! А это лишнее! Зачем услужать буржую? Не давать ему бога! Не давать! Пусть живет без бога, пусть он чувствует себя свиньей перед господом, пусть живет, не уважая себя! Вот! Это была как бы увертюра к определенному, выработанному миросозерцанию. Говорил это не трафаретный, холодный мозговик-интеллигент, а много выстрадавший новый человек «из народа», говорил страстно, убежденно, и чувствовалось, что за этими словами может последовать действие, что в душе этого оригинального человека горит большой костер выстраданной ненависти...Вот видите, видите, как вы все это чувствуете! А ведь этого «они» не могут чувствовать. Для этого нужно пережить то, что мы с вами пережили. С одной стороны-мы, с другой- они. И эти «мы» и «они» никогда не сольются. Мы должны сказать свое слово в литературе, в этом наша миссия, наша судьба. В настоящее время для литературы нужны именно мы. Пока нас  только двое, но потом будет много. Вам теперь, после того, что вы видели, выстрадали, пережили, нужно выпеть душу.  Нужно, пока не остыло, вылить все это в звонко-бронзовую форму!..
Работал он усидчиво, часов до двух ночи, и  когда я видел, что в его  комнате еще светится огонь, то,  несмотря неа утомление, тянулся за ним, не оставляя работы раньше, чем он не гасил своей лампы. Таким образом, он как бы впряг меня в работу, и я должен был писать с некоторым соревнованием....
Однажды, по его словам, он так был избит в  каком-то селе мужиками в качестве бродяги за оскорбление попа, руководившего публичным истязанием женщины, провинившейся перед мужем, что был, как мертвое тело, выброшен в овраг...
Горький был от природы чрезвычайно музыкален, обладал большим музыкальным чутьем...Горький обнаружил серьезное понимание и знание истории классической музыки; возможно, что кроме природной музыкальности, он обладал и литературными знаниями в этой области...
Горький очень увлекался/игрой в городки/: он все еще, несмотря на подтачивавшую его здоровье болезнь, обладал большой физической силой, отличаясь при  этом ловкостью и верностью удара...
Однажды он снял с полки маленькую переплетенную книжечку, подал мне и сказал:- А вот еще один начинающий. Прочтите, а потом скажите мне ваше мнение!
На корешке книжечки было оттиснуто золотыми буквами «Сочинение Леонида Андреева». Я прочел ее, и у меня осталось впечатление, что это не начинающий, а совсем готовый беллетрист, опытный мастер слова, несомненный талант. Так я и сказал Горькому.  -Это не просто талант.-возразил Горький.-Это талантище! И вот-работает в московском «Курьере», пишет фельетоны, получает гроши, кормит большую семью и, говорят, пьет. Вы с ним  познакомьтесь, когда будете в Москве: интересный парень-молодой, красивый такой! Вот и товарищ вам!...
Однажды рассказал, как в ранней юности, живя в Казани, и, должно быть, в слишком тяжелую минуту, зайдя на  казанский «откос», выстрелил себе в грудь из допотопного «пистолета», купленного на «точке». На мой вопрос о причине застенчиво ответил: -Причины особо не было...Так, все вместе подошло...Хорошенько и сам теперь не вспомню...девятнадцать лет мне было...»
«Когда меня вызвали в тюремную канцелярию на допрос, то предъявили обвинение в соучастии по пропаганде среди рабочих вместе с рабочим малярного цеха Алексеем Пешковым.-Да ведь это Максим Горький!-возразил я, на что мне сухо отвечали:- По документам мы знаем только рабочего Пешкова, по  нашим сведениям-рецидевиста!-Черт знает что такое!-ворчал Горький, возвращаясь с допроса,-в третий раз в тюрьме сижу-никогда не встречал такого отношения...Была какая-то особенная привлекательность в этом человеке:  не прошло и недели, как часовые, надзиратели, уголовные и даже  начальник тюрьмы и два помощника его были очарованы небыкновенным арестантом. В тюрьме он просидел только месяц, но и за это время «что-то в груди» дало знать о себе: здоровье пошатнулось...»
21 февраля 1902 года закрытой баллотировкой Горький был избран в члены Академии наук, по по негласному требованию царя исключен из состава Академии. Ввиду протеста против его исключения демонстративно вышли из Академии писатели Чехов и Короленко...»

Лев Толстой.
«Шумно и весело было у Горького на «Нюре», наехали гости, приехал Шаляпин. И когда наконец все они схлынули, из гостей остались только двое: Шаляпин и я...Тогда Горький сказал Шаляпину: -А не сходить ли нам сейчас к Толстому? Оказалось, что Толстой жил тогда в Гаспре, в десяти минутах ходьбы от «Нюры».-Пойдем!-согласился Шаляпин...Пока шли, Горький рассказывал, что Толстой оправляется теперь от только что перенесенной им тяжелой болезни-кажется, воспаление легких...Алексей Максимович рассказывал содержание повести «О Сергий», только что написанной тогда, которую Толстой Читал ему по рукописи. Говорил о том,  какой удивительный рассказчик Толстой в живой беседе. -Он как-то лепит руками из воздуха, как скульптор, и вот видишь перед собой все эти лица и фигуры, как живые! Лепит, лепит, создает все из воздуха, вызывает к жизни из ничего, а потом дунет- и все исчезло! Колдун! В прошлый раз как-то рассказал мне содержание одной  новой повести какого-то молодого, неизвестного автора, напечатанной в одном плохоньком журнальчике: ведь он все читает, ничего не упустит! Ну, братец ты мой, так рассказал, что у меня глаза на лоб вылезли. «Батюшки,-думаю,-новый талантище появился, а я и прозевал!» Пришел домой, отыскал эту повесть, прочел-только в затылке почесал:  конечно, ерунда! Бездарность безнадежная, ничего и похожего нет на то, что рассказал Толстой! Ах, если бы тот мог написать так, как этот пересказал им написанное!
Когда в маленькой реплике у меня сорвалось выражение «о близости революции», то Толстой с болью на лице и в голосе прервал меня словами: «Не надо желать революции»- и тотчас же стал развивать свои дальнейшие мысли...
У меня навсегда осталось впечатление от Толстого, как от говорящей горы, не сознающей своих размеров. «Безмерный»,- сказал кто-то о Толстом, и это слово удивительно определяет его во всех отношениях: «безмерный», огромный, не знавший наших мер и границ, наших «нельзя» и «невозможно», свысока смотревший даже в смирении своем...
«Хитрый ты, хитрый, дедушка!-думал я. -Учишь непротивлению, а между тем на самом -то деле сам-то ты всегда противился, как никто!»

Чехов.
«Весной 1902 года в Ялте, где Чехов жил в это время на своей даче, он позвал к себе на ужин съехавшихся на весенний сезон писателей. Собралась довольно большая компания: Иван Бунин, Телешев, Белоусов, Найденов, Елпатьевский, поэт Ладыженский и еще кое-кто.
Чехов говорил мало. Как все истинные юмористы, очень редко смеялся, заставляя смеяться других, и лишь улыбались его близорукие глаза, спрятанные за стеклами пенсне. Высокий, со впалой больной грудью, изредка покашливающий сухим кашлем, он говорил низким, приятным басом, благородно звучавшим...
-У меня в этом году не будет пьесы!-с обычным мрачным видом сказал Чехов.
-Почему?- Лев Николаевич отсоветовал: я его как-то спросил, нравятся ли ему мои пьесы? «Нет, говорит, не нравятся!»-Почему? -Еще хуже, чем у Шекспира».
Все засмеялись и долго острили над «стариком», как они все  называли Толстого.- А не находите ли вы, что Толстой просто ревнив: завидует всем, кто моложе его? -Это-правда!-подтвердил Елпатьевский.-Когда я в первый раз лечил его, он вдруг спросил меня, сколько мне лет? «Сорок!»- У него даже глаза засверкали.-Эх! Как я в сорок-то лет писал!»...
-Антон Павлович, ведь это, конечно, вы несерьезно сказали, будто по совету Толстого не написали пьесы?
-Ну, само собой, не по его совету, а по нездоровью; сам-то он за это время «Хаджи Мурата» и «Отца Сергия» успел написать!- Чехов вздохнул.- Нет, писать-надо, а то не успеешь»...
Через несколько дней Чехов встретился мне за кулисами Художественного театра во время представления «Дяди Вани» и, задержав мою руку  в своей, сказал: -Послушайте, приходите-ка ко мне завтра обедать, часам к двум!...Правда, Чехов и тогда был серьезно болен, обмолвившись о «колховских палочках», но теперь выглядел много хуже, чем два года назад: значительно похудел, как-то постарел и осунулся. Говорили, что в Москве у него обострился туберкулез и что московские врачи решили вопрос о поездке его на лето за границу...
-Сейчас мы с вами обедать будем-вдвоем.
Действительно, когда мы вошли в столовую, там уже был накрыт обед на два прибора. Кушанья подавал единственный в доме слуга. Из поданного маленького графинчика Антон Павлович собственноручно налил мне рюмку водки.
-Выпил бы и я с вами!-со вздохом сказал он,-Когда был здоров-пил с удовольствием, а теперь не могу! Очень жалею, что нельзя мне водку пить».
-Вот тебе и писатель, Сергеич!? Пил водку с удовольствием.
-Мало того, что писатель, еще и врач. Продолжаю.
«-Не знаю кого слушать!-смеясь ответил я.-Недавно Лев Николаевич говорил мне: не пишите много, не надо много писать! Чехов улыбнулся.- Не верьте хитрому старику! Он это всем говорит, и мне говорил, потому что сам стареть стал! Нет! Тут Чехов печально вздохнул-Надо, надо писать!..

Владимир Галактионович Короленко.
«Восшествие на престол Александра Третьего застает Короленко в ссылке и ставил его, столько видевшего неправды и недостатков тогдашнего строя, перед требованием принять присягу на верность самодержавию. Честность, исключительная прямота совести и мужество характера заставили его отказаться от принятия присяги. За это писателя отправили в суровую, далекую якутскую ссылку, «куда и ворон костей не заносил». Там-то и были почерпнуты им впечатления, послужившие для создания многочисленных сибирских рассказов, в которых  он отразил, как никто из русских писателей, сибирскую природу, жизнь ссыльных, уголовных каторжан, бродяг, суровый быт сибирской тюрьмы, своеобразные картины жизни гиблых мест Сибири. По возвращении из ссылки он поселился на Волге, в Нижнем Новгороде, принимает деятельное участие в помощи голодающим во время страшного голода 1891 года, в результате чего является его книга «В голодный год».
-Я ученик Короленко.-говорил о нем Горький.- У него учился я технике литературного мастерства, умению расходовать и располагать слова, ритму и плавности языка, отделке и шлифовке речи; он учил меня.
Четверть часа, проведенного в задушевном разговоре с Короленко, рассеяли последнюю преграду между нами: странным и досадным оказался мой страх; Короленко оставил впечатление человека, не замечающего своего превосходства над людьми,  не думающего о своем знаменитом имени.
Грянула война.  Началась революция. Голодая с семьей и нуждаясь в самом необходимом, он отдавал всего себя и все свое время ходатайству за невинно осужденных, являясь для населения единственным ходатаем, печальником и заступником «бедных людей», каким он, впрочем был всегда в жизни и литературе» За годы революции Короленко написал последнюю часть «Истории моего современника».
Добавлю к личности Короленко.
«В.Г. Короленко в 1920 году писал А.В.Луначарскому «...Народ, который еще не научился владеть аппаратом голосования, который не умеет формулировать преобладающее в нем мнение, Который приступает к устройству социальной справедливости через индивидуальные грабежи/ваше: «грабь награбленное»/, который начинает царство справедливости допущением массовых бессудных расстрелов, длящихся уже годы, такой народ еще далек от того, чтобы стать во главе лучших стремлений человечества. Ему нужно еще учиться самому, а не учить других».
«Вы убили буржуазную промышленность, ничего создали взамен, и ваша коммуна является огромным паразитом, питающимся от этого трупа. Все разрушается: дома, отнятые у прежних владельцев и никем не реставрируемые, разваливаются, заборы разбираются на топливо, одним словом, идет общий развал...Лучше всего живется всякого рода грабителям. И это естественно: вы строите все на эгоизме, а сами требуете самоотвержения...»
-Словно о нашем времени написал, Сергеич.
-»Короленко заметил важнейшее противоречие русской революции-социальный эгоизм и самоотвержение не могли долго существовать разом. Общество давало место только одному из них. Было бы наивно полагать, что при существующих условиях социальный эгоизм, отрекшись от чувства собственности, мог исчезнуть сам собой. Это уже пишет Л.В. Шапошникова в «Книге-предупреждение».
-Не боялся Короленко написать правду...

Леонид Андреев.
«В январе 1901 года, в Нижнем, в одно мягкое зимнее утро я зашел к Горькому и застал у него в  гостях человека замечательной наружности: это был редкостный красавец, напоминавший итальянца с Неаполитанского залива или образ гоголевского Андрия, с маленькими черными усиками на свежем, смугловатом лице с безупречным  профилем, с прекрасными карими глазами и чрезвычайно густыми черными, волнистыми кудрями, отпущенными до плеч. Шея у него была мощна и, в противоположность лицу, ослепительной белизны и нежности. Среднего роста, широкоплечий, хорошо сложенный, с блестящими глазами, он производил поэтическое впечатление.
Мы были два молодых, начинающих автора, выступивших с успехом в большой литературе...
Говорил он/Андреев/ несколько отрывисто, с быстрыми, короткими жестами, посмеиваясь добродушным смешком, смеялся как бы про себя, с лучистыми морщинками во время смеха около глаз, и в эти минуты казался похожим на Гоголя.
-Вот что, сударь, мой,-сказал, обращаясь к нему Горький.-По моему, книжку выпускать вам рано: вы еще черт знает сколько напишите и черт знает как!
-Я и сам знаю, что рано!-быстро прервал его Андреев.-Но войдите в мое положение: в редакции у меня отношения натянутые , того и гляди, придется уходить, и куда пойдешь? Хе-хе-хе! Имени у меня нет, вот мне и хочется, чтобы за мною было хоть что-нибудь, хоть книжка! Кроме того, я собираюсь жениться!
-Да что вы?-встревожился Горький, считавший женитьбу несчастьем для начинающего писателя...
Талантище!-сказал после его ухода Горький.- И умен при этом. По-моему, настоящий талант всегда бывает немножко глуповат, а этот-умен, знает себе цену,большим писателем будет.
Андреев явился к началу обеда к Горькому, но-увы!-в сильном подпитии...Жена Горького ахнула, выронила ложку и убежала из комнаты; за ней последовала ее мать и бонна с мальчиком. Утвердившись на стуле, он откинул назад свои роскошные кудри, осмотрелся и добродушно рассмеялся. -Спасибо, милый! Давай, брат, выпьем на брудершафт, не могу иначе: очень уж я тебя полюбил! Только я-водой! Ты-водки, а я-воды. Я налил ему стакан воды, а себе-рюмку водки, и мы оба выпили.  Горький недовольно молчал.
-Так!-продолжал Андреев.-Извините, господа, что мы пришли к вам вдвоем: я и месье алкоголь! В моей судьбе вообще есть что-то алкоголическое. Отчего иногда не выпить рюмку водки? А если выпил одну, то почему не выпить две, три, десять? Отчего тогда не выпить ведро и весь винный склад? В этом есть нечто алкоголическое! Причин также много, например: «не пришла на свидание»! Ах, господа, переживали ли вы когда-нибудь во всех тонкостях, когда она «не пришла»?...Он долго сидит  на скамейке и плачет. Потом идет в кабак, садится за стол и спрашивает бутылку. И тотчас же к нему подсаживается месье алкоголь. «Они» пьют  и размышляют о том, почему она не пришла...Долго так сидят они «вдвоем»-человек и месье алкоголь..,
В состоянии опьянения Андреев казался крупнее и симпатичнее, чем в трезвом виде: трезвый,  говорил о делах и мелочах и только теперь, возбужденный алкоголем, вдохновенно импровизируя, он был настоящим Андреевым.  Лицо его казалось прекраснее, одухотвореннее, чем прежде; оно было бледно и изможденно, карие глаза горели, белый прекрасный лоб прорезала резкая, страдальческая складка. Замечательно художественно красив был в этот момент Андреев!...
-Красавец, говориш?-посмеиваясь переспросил Андреев.-Думаешь, нравлюсь женщинам? Хе-хе-хе! Нет, брат»! Я  только произвожу первое впечатление, а потом, когда к моей красоте привыкнут, я очень быстро надоедаю философией: бог, дьявол, человек, природа, вечность и бесконечность-это мои ближайшие друзья, а женщинам в этой компании невыносимая скука...Впоследствии не раз видел я его в подобном состоянии и должен отметить, что оно не только не унижало его, но всегда, проявлялось необычайным подъемом его умственных сил, остроумие било ключом, он словно открывал в эти минуты огромные богатства своего таланта, и без изумления нельзя было видеть бурный и безумно несущийся водопад острот, ярких образов, необыкновенного обилия мыслей....Необузданная, дикая, мрачная фантазия Андреева под влиянием алкоголя начинала работать с иступленной силой, словно вырывались на волю из глубины души все  его необычайные творческие силы; своим могучим напором они могли погубить его. Андреев никогда не был пьяницей в обычном смысле этого слова: пил очень редко, всю жизнь боролся с этим, как он думал, наследственным пороком, проявляя большую силу воли; в разгаре своей огромной литературной работы он по нескольку лет подряд не прикасался к рюмке, но, вследствии несчастливо сложившейся личной жизни, иногда, что называется срывался, и тогда порок проявлялся грандиозно, болезненно, с красотой душевного пожара...
Горький, сам никогда не пивший спиртного, не любил встречаться с подвыпившими людьми, но Андреев в подпитии, молодой, красивый,блещущий остроумием, вдохновенный, глубокий и яркий, представлял собой слишком интересное зрелище...
Месяца через полтора, в Петербурге, в редакции «Жизни», мне показали рукопись нового рассказа Андреева «Жили-были», написанного в клинике, куда он попал на излечение после «веселой» поездки в Нижний. Рассказ этот с новой силой и ужасной яркостью трактовал, по-видимому, излюбленную тему молодого автора «о смерти»...
...юноша Андреев содержал мать, двух подростков-братьев и двух сестер, еще очень молоденьких. Все это была учащаяся зеленая молодежь, на содержание и учение которой требовались расходы, довольно тяжелые для фельетониста газеты «Курьер» Джемса Линча-псевдоним, под  которым писал воскресные фельетоны Леонид Андреев...
Я когда-то усиленно занимался живописью, в художники стремился, да бросил теперь...так, для себя иногда рисую! Андреев вытащил откуда-то свои рисунки и стал показывать. Я не знаток в живописи, но мне кажется, что Андреев был хотя и далеко технически не законченным, но незаурядным портретистом-художником. Посвяти он себя живописи-он и в ней, вероятно, проявился бы не менее крупно, чем в литературе. Из всех портретов, написанных с Андреева различными художниками, в том числе и Репиным, самый лучший все-таки автопортрет самого Андреева, известный всем и написанный много позднее...Андреев напоминал собой как бы кипящий котел творчества. Таким он был до конца своих дней...
Молодой, цветущий, с виду полный жизненных сил, Андреев постоянно боялся внезапной смерти, был болезненно мнителен, часто воображал у  себя необъяснимые болезни и страдал от  них...
-Какие же, Сергеич, он книги читал по философии? Говорит о боге, дьяволе, человеке, вечности...
-Явно не читал «Тайную Доктрину» Блаватской. Если бы читал, то отношение к смерти у него было бы иное. Продолжаю.
«Уже и  тогда он задумал пьесу «Жизнь человека». Не берусь судить, насколько эта пьеса изображает жизнь человека вообще,  но для жизни самого Андреева она оказалась жутко пророческой-над ним самим сбылась вся жуть этой кошмарной фантазии: была «любовь и бедность», потом «слава и богатство», фантастический дом «в пятнадцать комнат», смерть жены, гибель покинутого дома, в котором «мыши скребутся», и внезапная страшная «смерть человека». Все  сбылось».
-Запрограммировал он себя!-убежденно произнес Саша.
-Похоже.
«-Хоть бы женился поскорее!-начала она,  наливая мне чаю. -Дал бы бог! А то мечется от одной к  другой, от другой к третьей, покою себе не находит. Такой же он был и прежде, когда холостой был: мечется-мечется то к одной, то  к другой, то к десятой! Ну, а женился на Шурочке, и жили хорошо, успокоился! Бывало,  как напишет страничку, так сейчас запрутся в кабинет и читают вместе: вот ведь как жили-то! Как похоронили мы Шурочку, он и тоскует. Зашибать стал опять частенько. А ведь ему нельзя пить, не простой это человек-особенный!
В разговоре о литературе мы провели весь вечер до поздней ночи, и я остался у него ночевать. Помню, я уже лежал в постели, а он все еще сидел возле меня на моей  кровати, продолжая говорить. Рассказывал о смерти жены, о  ее последних минутах. -Чуть ли не последние ее слова были: «Ты должен жить! Ты должен жить! У  тебя большой талант! Ты не имеешь права умереть!- И вот почему я  тогда не покончил с собой! Я остался писать! Она сделала мне знак, чтобы я наклонился к  ней. Я наклонился, и на ухо она прошептала мне: «Когда я умру, разрешаю тебе жениться!» -а уже губы у нее почернели и холодели пальцы, я поцеловал ее, она улыбнулась мне и умерла...Понимаешь: ничего. Так вот- я дошел до предела страдания!...»

Гарин-Михайловский.
«Встреча в провинциальном городе с настоящим писателем, приехавшим из столицы, для меня была неожиданной. Гарин был замечательно красив: среднего роста, хорошо сложенный, с густыми, слегка вьющимися седыми волосами, с такой же седой, курчавой бородкой, с пожилым, уже тронутым временем, но выразительным и энергичным лицом, с красивым, породистым профилем, он производил впечатление незабываемое. «Как красив он был в молодости!»-невольно подумалось мне.
Говорили, что пьеса-автобиографического содержания и в  ней Гарин выводит себя и своих двух жен: первую, с которой давно развелся, и вторую-молодую. От обеих у Гарина куча детей, а жены, в противность обыкновению, знакомы между собой и очень дружны, ездят одна к другой в гости, а на представлении пьесы будут сидеть в одной ложе вместе с Гариным и детьми-всей семьей».
Вот как надо, Саша, жить! А ты-посмотрела твоя жена на другого мужика, ты уже бесился от ревности. Впрочем, моя жена Галина тоже дергала меня за руку, когда я смотрел на какую-нибудь женщину, идущую нам навстречу.
-Глупый был. Вспоминать стыдно, как ревновал.
«Он путешествовал вокруг света, гостил в Корее и Японии. В России занимался главным образом инженерством: был опытным инженером-строителем, построил один железнодорожный путь; был одним из претендентов на несостоявшуюся постройку южнобережной дороги в Крыму; по временам ненадолго делался помещиком и дивил опытных людей фантастичностью своих сельскохозяйственных предприятий. Так, например, засеял однажды чуть ли не тысячу десятин маком, и когда, конечно, прогорел  на этом, то все-таки с восхищением вспоминал о красоте полей, покрытых «красными цветами»....Что его обкрадывают, он знал прекрасно, но находил это естественным, лишь бы дело было сделано. И действительно: дела делались, потом лопались, но Гарина это не смущало-он тотчас же начинал пылать каким-нибудь новым замыслом, казавшимся ему «красивым»...И Гарин действительно всю свою жизнь мыкался по свету в вечном угаре своих рискованных предприятий: то он плыл на океанском пароходе через Атлантический океан, совершая зачем-то кругосветное путешествие, по пути заинтересовался жизнью островитян или «корейскими сказками», то летел в Париж, то оказывался на юге России, откуда спешно, с курьерским, мчался на Волгу или Урал.Писал больше частью в дороге, в каюте парохода или номере гостиницы: редакции часто получали его рукописи, написанные с какой-нибудь случайной станции с пути его следования....Писал не для славы и не для денег, а так, как птица поет, так и Гарин писал- из внутренней потребности. Случайно оказалось, что повести и рассказы, очерки и карандашные наброски, которыми он иногда тешил себя, обнаруживают незаурядный талант, но Гарин и к таланту своему не мог отнестись серьезно и написал разве десятую часть того, что должен был написать, не проявив и сотой части того богатства, которое лежало в его душе. Для него главное было- сама жизнь, игра с препятствиями, волнения риска, воплощение красивых фантазий в действительность, постоянная бешеная скачка над краем пропасти...
За ужином Г арин был в ударе и много рассказывал; рассказывать он умел артистически, обнаруживая заразительный юмор, тонкую наблюдательность и природную способность художника несколькими словами набрасывать целые картины. -Знаете, когда я увидел океан? Когда с неделю проплыл на этом чудовище, четырехэтажном океанском пароходе! Это целый город. Люди там живут, пьют, едят, танцуют, флиртуют, играют в шахматы и никакого океана не видят, забыли о нем: какая бы ни была волна, ничего не заметно! Мы сидели у большого зеркального окна на четвертом этаже, я играл с кем-то в шахматы. Вдруг пароход заметно накренился, и на один только момент я увидел до самого горизонта вздымающиеся горы вспененных, косматых, чудовищных волн, на меня глянул океан-седой, взбешенный старик!..Наконец-таки Гарин «отдыхал» в кругу любящей семьи, дети обожали его, жена сияла от счастья: ведь большую часть года они только скучали и мечтали о нем, вечном путешественнике, и настоящее свидание было редким праздником для них...
Надвигалось тревожное время-революция 1905 года. Гарин опять оказался без денег, измученный мыканием по Сибири, расстроенный провалом предприятия, но не унывающий и уже воспылавший новым увлечением-революцией. Не давая себе ни отдыху, ни сроку, принялся за организацию журнала, который сам хотел издавать. На редакционном заседании Гарин вдруг почувствовал себя дурно, схватился за сердце и, вскрикнув: «Подкатило!-упал мертвым. До утра лежал он на редакционном столе, накрытый простыней, седой и страшный. Писатель  Гарин-Михайловский, через руки которого прошли миллионы рублей, умер, не оставив после себя ни копейки денег. Хоронить было не на что. На похороны его была сделана подписка».
Все! Как тебе?
-Я ведь, Сергеич, говорил тебе, что за всю жизнь прочитал одну книгу- «Дерсу Узала». Не читал я книги этих писателей. Но они предстали передо мной, как живые.
-Да. Замечательно написал Скиталец о этих писателях. Нигде больше этого не прочтешь. Какие были богатыри-люди! Пьем чай. Потом прогуляюсь к кекуру.
-Нет там птиц. Я ходил.
-Поздороваюсь с ним.
-Сходи. Поздоровайся.- улыбнулся Саша.
Да, нет ни бакланов, ни чаек. Эти птицы сейчас сидят на гнездах, на острове Лисьем. Там они недосягаемые ни для людей, ни для зверя. Побывать бы еще разок на этом острове...Вернулся к Саше.
-Много лет тому назад я приобрел небольшую книжечку «Голос Безмолвия», составленной Еленой Петровной Блаватской. Эта книга составлена ею на основе древнейших тибетских манускриптов давно и по праву именуется жемчужиной человеческой мудрости. Я всегда ее беру в путешествия; да и в походы здесь по краю. Зачитаю главное. На мой взгляд, конечно.
«В Индии методы психического развития различны у  каждого Гуру/Учителя/. И не только потому, что они принадлежат к различным философским школам, которых в индуизме шесть,  но и потому, что  каждый Гуру владеет своим собственным методом, который он сохраняет в глубокой тайне...Большинство из великих Архатов/первых последователей Гаутамы Будды/, и в частности те из них, кто отправился в Тибет, были индоариями, а не монголоидами...
«Книга Золотых Правил» /из которых одни принадлежат добуддийской эпохе, другие же-позднейшего происхождения/ содержат около 90 отдельных коротких трактатов...Поэтому пришлось сделать/ей-Блаватской/ тщательный выбор лишь из тех трактатов, которые наиболее отвечают духовной потребности немногих истинных мистиков Теософского Общества. Лишь они будут способны оценить такие слова Кришны-Христа, Высшего Я: «Мудрые не оплакивают ни живых, ни мертвых. Никогда ни Я, ни ты не переставали существовать..»
Три Чертога ведут к окончанию многотрудного Пути. Три Чертога проведут тебя через три состояния в четвертое, а оттуда- в семь миров, в миры Вечного Покоя. Имя первого Чертога-Неведение. Это Чертог, в котором ты живешь и умрешь. Имя второго-Чертог Познания. В нем душа твоя найдет цветы жизни, но под каждым цветком свернулась змея. Имя третьего Чертога-Мудрость; за ним расстилаются безбрежные воды Акшары, нерушимая основа всеведения.
Борись с нечистыми своими мыслями ранее, чем они одолеют тебя. Не щади  их, как они не щадят тебя, ибо если уступишь ты им и они укрепятся и начнут расти, знай воистину: мысли твои одолеют и убьют тебя. Берегись, не позволяй даже тени их приближаться к тебе. Ибо тень эта начнет расти, становится больше и сильнее, и затем это порождение мрака поглотит твое существо прежде, чем ты успеешь осознать присутствие этого мерзкого черного чудища...
Материальное «я» и духовное «Я» не смогут встретиться никогда. Один из двух должен исчезнуть, ибо нет места для обоих».
-Это особенно заметно по артистам. Когда начинают они думать о обогащении, духовный дар их исчезает. Это даже написано на их лицах.
-А если нет концертов, или их не снимают, они  спиваются.
-Крайности. Продолжаю.
«Не ропщи на карму и неизменные законы Природы. Борись только с личным, преходящим, колеблющимся, подлежащим уничтожению.
Лестница, по которой стремящийся поднимается, построена из ступеней страдания и скорби; утешить их может лишь голос праведности. Горе же тебе, если хотя бы единый порок ты не покинул внизу, ибо тогда лестница подломится и низвергнет тебя. Подножие ее стоит в глубокой трясине заблуждений и грехов твоих, и, прежде чем ты дерзнешь перейти через широкую пропасть материи, ты должен омыть ноги свои  в водах отречения. Смотри же, чтобы не встать тебе, не омыв своих ног, даже на самую нижнюю ступеньку лестницы. Горе тому, кто осмелится нечистыми ногами осквернить хотя бы единую ступень. Темная и вязкая грязь затвердеет и пригвоздит стопы дерзновенного. И подобно птице, пойманной на клей лукавым птицеловом, он будет лишен возможности продвижения. Пороки его обретут форму и повлекут его вниз. Его грехи поднимут голоса свои подобно шакалам, хохочущим и рыдающим на закате солнца; мысли его станут ратью, которая захватит его и уведет с собою как пленника, обращенного в рабство.
Убей свои желания, отними силу у своих слабостей, прежде чем сделаешь первый шаг в этом торжественном восхождении. Истреби свои грехи, сделай их навеки безгласными, прежде чем начнешь свое восхождение. Утишь свои мысли и устреми все свое внимание на твоего Учителя, которого ты еще не видишь, но чье присутствие уже ощущаешь.
Убей в себе воспоминания о прежних испытаниях. Не оглядывайся назад, иначе ты погиб.
Не верь, что вожделение можно уничтожить, пока питаешь и удовлетворяешь его, ибо это- ложь, внушенная Марой. Питанием порок разрастается и усиливается, как червь, жиреющий в сердце цветка.
Но помни: до тех пор пока плоть не перестанет желать, голова не остынет и душа не станет твердой и чистой, как сверкающий алмаз, сияние не сможет проникнуть в сокровенный чертог, его солнечный свет не согреет сердца, и мистические звуки с высот Акаши не достигнут твоего слуха, как бы ревностно ты не слушал на первой ступени.
Разыскивай Пути. Но будь чист сердцем, прежде чем начнешь свое странствие. Стремись более всего отделить знание ума от душевной Мудрости.
Но даже неведение лучше, чем умственное познание без Душевной Мудрости, освещающей и направляющей его.
Избегай похвал. Похвалы ведут к самообольщению.
Учение Ока-для толпы; Учение Сердца- для избранных. Первые твердят в гордыне: «Смотрите, я знаю», последние, собиравшие в смирении, негромко признают: «Так было мне сказано».
Если скажут тебе, что ради освобождения ты должен возненавидеть мать свою, пренебречь сыном своим, отречься от отца своего и называть просто «главою семьи», забыть о сострадании к людям и зверям, скажи им, что лжив их язык.
Если учат тебя, что грех происходит от деятельности, а блаженство-от бездействия, скажи им, что заблуждаются они.
Не верь, что пребывание в темных лесах в гордом уединении, вдали от людей, не верь, что питание листьями и корнями и утоление жажды снегом с великого Хребта приведет тебя к цели окончательного освобождения.  Не думай, что сокрушая кости свои и терзая плоть и мышцы своим, ты сольешься с твоим безмолвным «Я».
Сей добрые дела, и ты пожнешь их плоды. Бездействие в деле милосердия преобразуется в действие смертного греха. Так говорит Мудрый.
Облекись упорством подобно тому,  кто терпит до конца. Твои тени живут и исчезают, но сущий в тебе будет жить вечно, сущий в тебе знает, ибо он и есть познание, он не принадлежит быстротечной жизни-это человек, который был, есть и будет; и никогда не пробьет его час.
Жить для блага человечества есть первый шаг.
Жестокое слово, произнесенное в прежних жизнях, не уничтожается, а возвращается снова и снова.
Все посеянные в Великом Странствии причины приносят со временем плоды: каждая-свой собственный, ибо пиром правит неуклонная справедливость. В могучем стремлении непогрешимого действия она приносит смертному или счастливую жизнь, или горестную, неизбежную карму всех наших прежних мыслей и поступков.
Прими же то, что заслуги твои собрали для тебя. Не допускай уныния и будь доволен своей судьбой. Такова твоя карма, карма круговращения твоих воплощений и судьба тех, кто в страдании и горе рождены вместе с тобой, радуются и плачут из жизни в жизнь, связанные с твоими минувшими действиями.
Следуй за колесом жизни; следуй за колесом долга относительно расы и родичей, друга и недруга и замкни свой разум одинаково как для наслаждений, так и для боли. Истощи закон кармического воздаяния. Приобрети сиддхи для будущего воплощения./сиддхи-феноменальные силы/.
Будь смиренным, если желаешь приобрести мудрость. Будь еще смиреннее, если мудрости ты достиг.
Мудрецы не смеют устранять плоды кармы.
Врата те приведут стремящегося через воды «на другой берег». Для каждых врат есть отпирающий их золотой ключ. Эти ключи называются: Ключ милосердия и любви бессмертной. Ключ гармонии между словом и делом, уравновешивающий причину и следствие и не оставляющий места для действия кармы. Кроткое терпение, ничем не возмутимое. Равнодушие к наслаждению и страданию, иллюзия побеждена, и воспринимается лишь Истина. Неукротимая энергия, пробивающая дорогу из трясины земной лжи к небесной истине. Золотая дверь ее, раз отверзнутая, ведет йога в царство вечного Сат и к его непрестанному созерцанию. Ключ к ней делает человека Богом, бодхисатвой, сыном Дхьяни. Таковы золотые ключи к Вратам.
Берегись страха, который расползается, подобно черным и беззвучным крылам полуночной летучей мыши, между лунным светом твоей Души и твоей великой целью, мерцающей вдали. Страх убивает волю и останавливает всякую деятельность.
Стезя, ведущая тебя, освещается одним лишь огнем-светом дерзновения, горящим в сердце. Чем больше будешь дерзать, тем больше получишь. Чем сильнее страх, тем бледнее станет свет, а он один может указать Путь.
Никакой свет, исходящий от духа, не разгонит мрака низшей души, если не исчезли из нее все себялюбивые помыслы...ты должен овладеть изменчивой игрой своего ума, победить полчища мыслей-ощущений, которые непрошенными коварно и незаметно проникают в чистое святилище Души.
Все в человеке преходяще, кроме чистой, светлой сущности Алайи. Человек-кристальный луч ее, луч света непорочного-внутри, но нижняя грань его заключена в грубую материальную форму Тот луч- твой проводник через жизнь и твое истинное «Я», твой Страж и безмолвный Мыслитель, жертва твоего низшего «я». Душа твоя не может пострадать, кроме как из-за заблуждений тела твоего; управляй и владей обоими, и ты останешься невредим, когда приблизишься к «Вратам Равновесия».
Строй прочно плотину, которая защитит твой ум от гордости и самодовольства при мыслях о величии свершенного тобою подвига.
Ты должен чувствовать себя Всеобщей Мыслью и в то же время изгнать все мысли из своей Души.
Религиозное чувство без знания-это проклятие, порождающее фанатизм, ненависть и войну; а знание, лишенное духовной основы, очень быстро вырождается в ложное знание, которое влечет за собой высокомерие, враждебность и, опять же, войну.
Наши мысли во многом обусловлены тем, что мы чувствуем; характер своих чувств мы можем определить, проследив возникающие у нас желания до самых истоков в глубинах нашей личностной природы.
Благие намерения без знаний производят весьма плачевные результаты. Во все века мы наблюдаем проявление благих намерений, но силы и усердие нередко оказывается направленными не в ту сторону из-за недостатка знаний. Теософия- это путь знания. И дана она была, помимо прочего, именно для того, чтобы благие намерения могли идти рука об руку с мудростью.
Ученик должен выбрать между чувственной жизнью и жизнью души.
Когда сердце обрело устойчивость, концентрация разума не вызывает затруднения, ибо цель уже найдена.
Разум человека, который полагается в своих выводах на собственные чувства, искаженные принципом желания, тоже все видит искривленным. Для того чтобы чувственные данные были правдивыми, а чувственные наблюдения-точными, их следует освободить от воздействия принципа желания...Сами по себе желания, не подкрепленные силой мысли, вполне безвредны; но усиленные мышлением, могут превратить человека в наихудшего представителя животного царства...Разум, плененный желанием, вживленным в нервную систему тела, называют поэтому наиглавнейшим из всех чувств; именно это разумное чувство отличает человека от животных, позволяя ему либо возвыситься над животным миром, либо напротив, развиться в самую изворотливую и самую чувственную тварь.
Если хочешь благополучно пройти первый Чертог, не позволяй своему разуму принимать горящие в нем огни вожделения за солнечный свет Жизни.
Творец мыслей превращает страсть в любовь
 Учитель- это высшее «Я».
Через разум Души мы можем приобщиться к сиянию Бога внутри нас.
Для того чтобы остаться в окружении вещей, но перестать быть их рабом, необходима долгая борьба, ибо за долгое время своего земного существования мы успели создать целую армию персональных мыслеобразов; перемены нашего настроения породили целый выводок пороков; а наша ментальная распущенность побудила нас совершить множество грехов. И все это должно быть уничтожено одно за другим.
Если мы не избавимся от памяти о прошлом, если останемся в ней по-прежнему, мы тем самым будем субъективно переживать ее снова и снова, постоянно омолаживать прежние мыслеобразы.
Прежде чем вступить на Путь, ты должен уничтожить свое «лунное тело», очистить свое «тело мысли», сделать сердце свое непорочным.
Ни один из испытуемых не в состоянии проводить много часов в беспрерывных размышлениях и учебе, и потому необходимость переключиться на земные дела, такие как забота о хлебе насущном и т.п. бывает очень полезной и даже необходимой.
Долг есть божество, доводящее наш объективный мир до совершенства. Долг-это Бог объективного мира и это Истина: Ом Тат Сат,
Делать добро другим-сложнейшее из искусств, требующее исключительных знаний.
Всякий жертвенный поступок углубляет духовную проницательность, но только если мотивы и методы действующего лица согласуются с учениями эзотерической философии.
Единение рук, головы и сердца-вот главное и фундаментальное учение «Голоса Безмолвия».
Разум управляется человеческими чувствами и страстями, и потому он вынужден блуждать по полям ощущений, разрушая их и самого себя.
Сознание-это антахкарана, внутренний орган, соединяющий в себе как голос опыта, накопленного в мире материи, так и поток божественного света, изливающийся из мира духа. Правильное нацеленное сознание соединяет края пропасти, разделяющей обычно умственную и нравственную деятельность.
Совершенное творение,-буть то слово или дело, стих или картина, заключает в себе что-то от своего отца-любви, и от своей матери-терпения..
Именно разум пожинает плоды привязанности к чувственным объектам. Но если разум не подчиняется диктату желаний и страстей, то никакой привязанности не возникает.
Через свои мысли, добрые и дурные, мы связываем себя с человечеством и со всей Вселенной.
Душа твоя не может пострадать, кроме как из-за заблуждений тела твоего. Твое тело не есть ты сам, твое «Я» бестелесно. Воплощенное «Я»-это, конечно же, не само тело; и тем более нельзя отождествлять с телом Высшее «Я», которое «пребывает вне тела».
Желание таится лишь в теле, в оболочке воплощенного «Я».
Цепь причин и последствий, привязывающая человека к земному существованию и вызывающая его последовательные воплощения на земле. Кармой можно назвать всю совокупность деятельности человека по отношению к себе подобным и всему миру: его настоящая жизнь представляет собою плод прошедших и в то же время семя будущих жизней; чтобы «освободить себя от цепей кармы», нужно уничтожить свой эгоизм, свою самость, стать сверхличным.
Северные буддисты называют перевоплощающееся Эго «истинным человеком», который, соединившись с высшим «Я», становится буддой.
Людей, лишенных знания эзотерических истин и мудрости, называют «живыми мертвецами».
Карма вызывается последствиями тех действий человека, которыми нарушается мировая гармония; для восстановления нарушенной гармонии или справедливости, что одно и то же, необходима новая деятельность. Человек, не желающий создавать новую карму, не должен нарушать справедливость, для чего необходимо соблюдать в  своей жизни правду как внешнюю, так и внутреннюю.
Антахкарана-низший манас, путь или средство общения между низшей личностью и высшим Манасом, или человеческой Душой. Она передает от низшего эго к высшему все те личные впечатления и мысли человека, которые могут быть, по своей природе ассимилированы и накоплены неумирающей Сущностью им таким образом стать бессмертными вместе с нею. Это единственные элементы преходящей личности, переживающие смерть и время. Из чего можно заключить, что только благородные, духовные и божественные приобретения, накопленные человеком в течение жизни, могут свидетельствовать перед Вечностью о том, что он действительно жил.
В эзотерических учениях буддизма эти восемь бедствий, иначе-оков, которые привязывают человеческую душу к иллюзии, следовательно, к временному, преходящему, носят названия:
-желание чувственных наслаждений, рабство у своих страстей;
- отвращение ко всему, что заключено в некрасивые формы;
-закоснелость в личной гордости и невежестве;
-заблуждение относительно личного бессмертия;
-сомнение в вечности Жизни и Добра, материализм;
-желание неба как продолжение здешней жизни;
ложное убеждение в действенности внешнего религиозного культа;
-все виды эгоизма, личной корысти».
Все!.
-Ты отдашь мне эти распечатки?
-Отдам.
-Тут, на нескольких листках, все Учение. Вся Мудрость.
-Ты прав. Недаром Елена Рерих любила читать эту книжечку. Название этой книжки- «Голос Безмолвия». Пью чай и иду гулять. Хочется посетить бухту Дикую.
-За воспоминаниями пойдешь?
-Да. Беспокоюсь я сильно за старшую дочь.
-Что случилось?
-Потом как-нибудь расскажу.
Вот я и у родника, где когда-то сидел на этой же лавочке с Леной. Какой веселой и жизнерадостной она тогда была! Как в одно мгновение меняется жизнь!
Фото-путешественник, член Российского Союза писателей Владимир Маратканов