Слизни

      Не сразу, конечно, но и не откладывая в долгий ящик, они друг друга полюбили. Было это очень странно и весьма маловероятно, но если психология и физиология не имели ничего против, то почему бы и нет. Впрочем, насчёт психологии не всё так просто. Она вела свою отдельную партию, порой очень своенравную и непредсказуемую, и поддакивая ей физиология пыталась усидеть на двух стульях.
      И так: они полюбили друг друга. Она называла себя принцессой, наследницей трона рухнувшей и рехнувшейся Лемурии и что-то не от мира сего в ней действительно было. Он же…  А кто, собственно он такой – занятный вопросик, ибо если слово «принцесса» вполне раскрывает объект этим словом поименованный, то для него такого ясного слова-понятия не нашлось, имелось множество других – мутных, рутинных, зачумленных - но все они в качестве определяющего ярлыка, раз и навсегда припечатывающего объект к его внутренней сути, не годились слову «принцесса» и в подмётки. На ум приходило что-то вроде «рантье» - словца из школьно-учебного лексикона, но и оно толком ничего не объясняло, не доставало до самой сокровенной печёнки понятия и не выворачивало его наизнанку.
      Уже немолодой костняк, дезиат в хрен его знает каком поколении, один из монохронов каких жри не хочу, и что она в нём нашла? Но не это главное, главное, что любовь между ними всё-таки случилась, искорка проскочила и в воздухе запахло чем-то вроде настоящих чувств. Вероятность этого была ничтожной, но нет ничего впечатляющее того, что происходит вопреки Мирозданию, ей под дых. Они принадлежали к разным мирам, настолько разным, что отличия между Шумером и Современностью могут показаться высосанными из пальца. И всё же: они, да-да, полюбили друг друга.

    Доктор Сартрэ никогда особо не задумывался о будущем, ни о своём, ни о человечестве, пока будущее само не постучало ему в дверь. Даже не так, ибо будущее никогда не стучит, а врывается запросто и без спроса, без всяких там пардонов и мерси, ставя всех уже перед свершившимся фактом. В этом его обаяние и его специфика и в этом отношении оно очень напоминает любовь, из чего не грех будет сделать соответствующий вывод: будущее и любовь – одного поля ягоды. А началось всё, как теперь понимает доктор Сартрэ, с одного неясного самоубийства.
      Приехавшая от родителей женщина обнаружила в квартире труп повешенного мужа – профессора Ноева. Кроме того, что профессор висел супруга больше ничего сказать не могла, была не в состоянии. Как выяснилось впоследствии, никаких родителей мадам Ноева не навещала, а встречалась с одним молодым человеком привлекательной наружности с целью хорошенько провести время, но к самоубийству профессора это отношения не имело, потому что во-первых, супруг об измене ни слухом, ни духом. А во-вторых, никакого самоубийства не было, а была очень натуральная, почти опереточная инсценировка, правда убедить в этом комиссара полиции доктор Жан-Поль Сартрэ так и не сумел; комиссар только кисло ухмыльнулся в ответ, мол знаем мы вас дилетантов, любителей ваять из мухи монументального слона.
      Почему доктор Сартрэ считал случившееся инсценировкой сказать трудно. Скорее всего, потому что хорошо знал покойного и водил с ним дружбу: ну не мог мой друг, с которым мы вместе промолчали не одну шахматную партия, так по-глупому и недальновидно свести счёты с жизнью. Ведь можно же было, в конце концов, ограничиться рокировкой. И главное – зачем? И действительно зачем, на этот вопрос затруднялся ответить даже кислый комиссар полиции. Не считать же за причину измену жены, относительно которой покойный был не в курсе. Но похоже полицию подобные мелочи не смущали. «Наводить тень на плетень не входит в наши обязанности, - заявил доблестный комиссар. – Если в запертой изнутри квартире обнаружен повешенный, а рядом предсмертная записка, то долг каждого честного малого признать очевидное и не отлынивать от фактов».
      С этим трудно было поспорить, но Сартрэ не был бы Сартрэ если бы очевидное поставило его в тупик, он принял его скорее за брошенную перчатку, которую, не раздумывая, поднял. Да и с прощальной запиской всё было не так однозначно, как рисовал комиссар: странной какой-то она была, неестественно правильной, почти идеальной, что в конечном счёте не могло не смущать. Доктор Сартрэ знал почерк покойного и да, это был его почерк, но настолько его, что даже как-то чересчур. Почерк в записке был совершенным почерком профессора, гораздо более совершеннее чем тот, которым профессор пользовался в быту, по части аутентичности он мог бы с лёгкостью переплюнуть оригинал, это был даже не почерк профессора, а его архетип, сошедший с эмпирических высей, чтобы явить себя в мире грубо-материальном, гораздо более профессорский чем возможно в реалиях нашего бытия и такие его качества не могли не повергнуть доктора Сартрэ в сомнения. И доктор Сартрэ засомневался, таки повергся. Он поднял брошенную судьбой перчатку и начал шерстить: работа, дом, хобби, друзья, привычки.

      После очередного крушения человечества, выжившие разделилось на две ветви: представителей нового вида – дезиатов (монохронов) и потомков Лемурии – полихронов. С течением времени стало очевидным, что дезиаты берут верх, именно тогда три государства полихронов на несколько столетий пропадают из вида. История их в этот период темна и до конца не разгадана, они как бы ушли в подполье её. Скорее всего, представители нового вида их туда просто изгнали и только после глобальной катастрофы Атлантиды три королевства полихронов вновь рискнули выказать себя на свет божий. За это время мир изменился до неузнаваемости и человечество тоже. Вторичное пришествие полихронов оказалось практически незамеченным, они так и не вышли из тени окончательно, заняв промежуточную нишу в области мягкого исторического сфумато. Полихроны, помимо своей воли, оказались на обочине мировых процессов, пятое человечество ими уже не интересовалось, а со временем и вообще перестало замечать. Так полихроны обернулись тенями.
     К середине второго тысячелетия прекратило существование королевство Нимейя – третье королевство полихронов. По причинам неизвестного характера оно снова исчезло в никуда и на этот раз уже безвозвратно. Как остроумно заметил один средневековый схоласт «ушли в тень высшей ступени - тень теней». Вполне возможно, что королевство Нимейя существует и поныне невидимое для большинства за неизвестным двойным слоем камуфляжа. Далее историю наследников Лемурии взяли в свои руки Арфия и Брехинна. Анахронизм этих государств не вызывает сомнений: оба олигархические монархии с довольно сложной системой престолонаследия, наверное, самой запутанной в истории земной культуры, оба экономически пассивны, паразитируют на теле смежной цивилизации дезиатов и оба ведут крайне острожную изоляционную политику.
      Останки третьего человечества, полихроны чувствуют себя в окружении враждебной среды и поэтому очень деликатны всего, что касается позиционирования себя в мир «снаружи». Штейнер объяснял подобное «миролюбие» полихронов неразвитостью их нижней челюсти. По его мнению, данная причина коренным образом повлияла на характер поведения лемурийцев, которые, в отличие от представителей современного человечества, тяготеют к более травоядному образу действий. Прогресс, по его утверждению, предполагает наличие крепкой костной структуры, способной выстоять в зубодробительной борьбе за существование. Именно поэтому царство полихронов не получило должного развития, как бы застыв в аморфном состоянии. Отсюда, кстати, их второе название - аморфиды. Хрупкость кости заставила полихрнонов уходить от прямой конфронтации и укрываться за частоколом будущих времён. Не вступать в конфликты с дезиатами, имея слабую челюсть, было, по мнению Штейнера, очень мудрым решением. Вполне вероятно, что именно эта стратегия и позволила малочисленному народу аморфидов дожить до эпохи освоения космоса.
      Но это ни в коем случае не значит, что Арфия и Брехинна не конфликтуют между собой. История их взаимоотношений полна драматического противостояния. Известно, по крайней мере, о четырёх больших войнах, которые эти державы неутомимо вели между собой. В подобных конфликтах, правда, никогда не ставилась цель уничтожения противной стороны, полихроны старались не впадать в крайности смертоубийства, что дало повод многим оккультным деятелям увидеть в них «расу просвещённых». Ленин в статье «Сила власти и власть силы» называл эти войны «сентиментальными» и отчасти был прав: воевать по-настоящему, по-человечески, с огоньком и без оглядки, полихроны так и не научились. Хотя, разумеется, в случае острой необходимости вполне могли себе это позволить: многие тысячелетия культурной эволюции сотворили из лемурийцев в высшей степени изощрённых убийц. Наверное, права была Блаватская, которая в одной из своих не очень тайных работ осмелилась прямодушно утверждать, что «причастность к грядущим временам, какие бы ненавязчивые формы она не принимала, в конечном итоге всегда отвращает от любых проявлений насилия, исключая войны из обихода насущного».

      Доктор Сартрэ чувствовал: за ним следят. Очень часто, как ему казалось, он ловил на себе чей-то взгляд. Взгляд был неприятным и каким-то мокрым, словно щупальце осьминога касалось его обнажённой кожи. В иные дни не нужно было даже выходить на улицу. Взгляд плотным насыщенным плевком прилетал в лицо. Невольно создавалось впечатление, что в комнате находится ещё кто-то и этот кто-то время от времени трогал Жан-Поля липкими лапами своих глаз. Иногда доктор Сартрэ опускался к шпионским уловкам: ощутив где-то на улице взгляд, он резко оборачивался в сторону гипотетического соглядатая и каждый раз бесполезно – никого. Если и был кто-то кто за ним наблюдал, то без сомнения являлся он непревзойдённым мастером своего дела и даром хлеба не ел. Бывали дни, когда взор этот почти материализовался, буквально становился вещью, омерзительной и живой. Словно огромная и невидимая пиявка он впивался Жан-Полю в самую незащищённую мякоть его сущности и высасывал наружу всё её тщательно скрываемое, подноготное содержимое. Тогда собственная подноготная казалась Сартрэ чем-то вязким и текучим, похожим на строительный клейстер. Именно этой гадостью и питались прожорливые глаза неизвестного наблюдателя, давились ею, словно густой канализационной жижей.
      Порой это ощущение становилось невыносимым, и доктор Сартрэ буквально видел, как его преследует бородавчатый многоочитый монстр из тех, которыми кишит жёлтая американская фантастика. Дошло до того, что Жан-Полю начало казаться будто он теряет трезвый рассудок, а тут ещё странное сообщения, которое однажды капнуло ему на электронную почту: через два дня_двадцать первого августа_в Тропикании произойдёт государственный переворот_погибнут два человека_к власти придут военные во главе с адмиралом Михаэлем Лосом_президентской семье удастся бежать_самого президента арестуют и расстреляют спустя девяносто шесть часов во дворе Центральной тюрьмы.

      Ничего себе емайлик. Чепуха какая-то, подумал доктор Сартрэ, наверное, кто-то натужно пытается шутить, очень нескладная и топорная, надо сказать, шуточка. А в конце ещё и смайлик с полной физиономией зубатого смеха. Но через два дня, как и было обещано, в Тропикании действительно произошёл государственный переворот, несколько офицеров охраны было убито, столица почти бескровно перешла в руки мятежников, а ещё через четыре дня во дворе Центральной тюрьмы был расстрелян низложенный президент республики. Всё согласно пришедшему на емайл анонимному сценарию. Да уж, не было печали. Доктору Сартрэ пришлось почесать затылок и срочно закурить «думательную» трубку: он всё никак не мог взять в толк, что, собственно, происходит. Не складывалось у него. Зачем кому-то разыгрывать такую громоздкую партию, в чём смысл подобного архисложного действа и причём тут он, доктор Сартрэ? Не вижу совершенно логики. Не может быть, чтобы всё это хохмы ради. Но тогда для чего? Чтобы произвести неизгладимое впечатление? Но опять же – зачем? И совсем в другом свете предстал смайлик с физиономией полной неподдельного зубатого смеха.
      То, что произошло в Тропикании, конечно, произошло не случайно, наверное, кто-то из сильных мира сего приложил к тому свою длинную неугомонную лапу. Имея море денег, легко предсказывать грядущие события. Хотя, опять же, это нисколько не объясняло роли доктора Сартрэ в разыгранном представлении, но подобная диспозиция, связанная с потерявшим берега и распоясавшимся миллиардером, казалась ему наиболее вероятной, потому что, если нет, тогда придётся признать, тут доктор Сартрэ невольно поморщился, что некоторые частные лица практикуют довольно дешёвую технологию путешествия во времени. Почему бы, например, не допустить, что всё это дело рук какой-то сочной тайной организации, перешедшей со временем на ты. Жан-Поль сидел в облаке дыма и предавался размышлениям. Опять одно и тоже, пошло-поехало: жидомассоны, всемирный заговор, ротшильды и прочая нечисть. Да уж, без конспирологии, как без рук. Но ведь по-другому как объяснить, а с жидомассонами – проще пареной репы. Хотя в принципе и это ничего толком не объясняло: ну жидомассоны, ну ротшильды, ну путешествуют, а дальше-то что. А главное, Жан-Поль опять и опять возвращался к той же самой простенькой мысли: он-то здесь при чём, что они к нему прицепились, зачем он ротшильдам этим сдался.
      Доктор Сартрэ докуривал уже третью трубку, а ничего толкового придумать так и не смог. Недопонимал он чего-то, не собирался пазлик-то. Данных таки действительно не доставало, приходилось всё больше подключать черепную коробку воображения, заниматься фэнтезийным протезированием.

      Вообще-то они подобных отношений не поощряют, всегда плачевно заканчиваются подобные отношения и не в смысле, пожилой мужчина и молоденькая она, а в целом – обычный, закосневший в своём настоящем представитель пятого человечества и протекающий из туманного будущего, вечно размотанный во времени полихрон. Ничего не получится у них, проверено веками, не созданы они друг для друга, слишком далеко в своём развитии эти два вида друг от друга отдалились, не срастить их уже воедино никакой страстью, не склеить – клея не хватит. Но время от времени у кого-то из третьих вновь появляется мысль: а почему бы и нет, попытка – не пытка, в лоб ведь не дадут. Как сказать, могут и зарядить, мало не покажется. И ведь знают, что ничего не изменилось, что со временем зазор между ними только увеличивается и всё равно лезут, испытывают судьбу, подставляют идеалистический свой лобешник. Потому что, как не крути, а люди, вот и лезут, вот и подставляют. И в него соответственно прилетает. Принцесса Нуи тоже полезла, тоже, наверное, подумала, что у них бестолковых не получилось, а я, вся такая талантливая, возьму и сбацаю, сумею не фиг делать.
      На рассвете жизни всегда такое думается, тем более, что это правда: на рассвете жизни все талантливы, все даровиты. Бог вечно целует их в темечко, молодых-то как не поцеловать, вот и Господь туда же, ясное дело не брезгует, вечно их целует, вечно любезничает, лобызает. И кто знает, может действительно у кого-то из них, расцелованных, однажды и получиться: человечество вновь соберётся до кучи, дальние-дальние родственники, наконец, обнимутся и зашумит одни на всех развесёленький самовар.

      Зайдя в свою квартиру, Сартрэ сразу почувствовал: он не один, здесь уже кто-то есть, кто-то кто точно не он. Сработал инстинкт, рука сама потянулась к заветному карману куртки. Там, свернувшись в маленький тяжёлый калачик, почивал котёнок увесистого револьвера.
    - У вас гости, - послышалось тогда из кухни, - и они пришли к вам с миром. Не тянитесь к своему револьверу, пожалуйста. Это ни к чему.
      Голос был приятным, но каким-то слишком тихим. Говорила, по всей видимости, молодая женщина, но говорила, как будто находясь в чудовищном отдалении или на смертном одре. Не вынимая руки из кармана, Жан-Поль задумчиво прошёл на кухню. Нет, не молодая женщина, а ещё совсем юная девица, поправляя волосы рукой, по-домашнему колдовала над кофеваркой. Лет двадцать-двадцать один, где-то так.
    - Я вот тут кофейку сварганила, - очень тихо и очень по-свойски сказала девица. – Вы уж извините, что без приглашения, на то есть свои причины. Я вам всё объясню конечно, - и она ненатурально захихикала.
      Доктор Сартэ осмотрелся: кроме них на куне больше никого. Но как она сюда попала, в его квартиру-то? Замок на входной двери нешуточный, английский, чтобы с ним расправиться нужно попотеть порядочно, а эта особа не сказать что профи, слишком юная для медвежатницы. Но расправилась ведь. Кто их знает, современную молодёжь.
    - Ну что вы, замок ваш не месте, целёхонек, не парьтесь по этому поводу. А как я сюда попала, это отдельная тема, очень большая и очень важная, самая, пожалуй, основная, а начинать нужно с азов. Скучно, конечно, но куда ты денешься. Присаживайтесь, разговорчик нам предстоит непростой, длинный, – и девица поставила перед доктором чашечку с тёмно-коричневым, ароматнейшим содержимым. – Сахар бросьте сами.
      Надо же, уже и чашечки отыскала, давно, наверное, здесь хозяйничает – хозяюшка, блин. И доктор Сартрэ, вынув руку с кармана, вяло присел. Пахло обалденно, чего уж тут ломаться, если бы хотела убить давно бы уже кокнула, а так миндальничает, потчует, значит что-то нужно.
    - Да успокойтесь вы, никто никого убивать не собирается. С какого перепуга? – девица очень мило улыбнулась, слабенькая такая располагающая улыбка, и тут же добавила. – Хотела бы, давно уже кончила, но мы ведь хорошие, правда, - вы и я. Кстати, меня зовут Нуи и, вы не поверите, я – принцесса, самая настоящая. Это моё неполное имя, но мне больше нравится без этикета, так что валяйте. А полное – Нуимадриссу будущая одиннадцатая. Как видите, без этикета оно куда сподручнее.
      Девица опять ненатурально захихикала. Доктор Сартрэ оценивающе посмотрел на свою собеседницу, принцессочку: ничего так, скорее двадцать один, небольшого росточка, субтильненькая, темноволосая, короткостриженая по-мальчишески, личиком тоже вышла, правда макияжа наложено с перебором, а так всё на месте и очень даже привлекает. Надо же, какая краля ни с того ни с сего ему на голову свалилась. Доктор Сартрэ только крякнул и рискнул сделать первый глоток:
    - А вы что же чужие мысли читать умеете? Или это я такой предсказуемый? – кофе был превосходным и обжигающим, знатного кофейку принцесса «сварганила».
    - Сначала давайте договоримся раз и навсегда: никаких «вы». Претенциозно и скучно потому что, да и не и такой уж вы старый пень. А во-вторых: нет конечно, никаких мыслей я не читаю, здесь другое, хотя понимаю, что тебе могло так показаться, - Нуи тоже сделала глоток, крохотный птичий. – Дело в том, - и крупными каменьями драгоценных глаз она посмотрела в очи доктора Сартрэ, - что я во многом из будущего.
      В очи доктора Сартрэ она смотрела, по всей видимости, ожидая ответной реакции и этой ответной реакцией очень интересуясь.
    - «Во многом» - это как?
    - Слова, слова, слова, - девица обречённо вздохнула. – Что же, попробую объяснить, тем более что сделать это придётся, рано или поздно, зачем же откладывать в долгий ящик. Бычка за рога – милое дело.
    - Быка.
    - Что прости?
    - Быка за рога, а не бычка. Так правильнее.
    - Ах да, конечно, быка. Прошу меня извинить, я ещё не совсем овладела, не в совершенстве то есть. Но вернёмся к нашим барашкам. Ты уверенна наверняка знаешь о взгляде на человека как на некий проект, который типа лежит в будущем, всегда впереди перед внутренним взором самого человека. Согласно этой теории, человек лишь отчасти здесь и сейчас, а отчасти уже расположен в неопределённой толще грядущего, которое наравне с настоящим также является неотъемлемой частью его существования. Без будущего человек просто невозможен, немыслим, он огромным куском себя уже изначально помещён в завтра. Любое сознание стремится туда неудержимо, словно сливающаяся в море река.
    - Ну да, слышал конечно, очень любопытная и красивая философская теория.
    - Я тебе скажу даже больше – не теория вовсе.
    - То есть?
    - Сермяжная правда жизни, если можно так сказать. Вот всё как в теории, только самая настоящая практика ежедневного существования. И я тому наглядное подтверждение.
    - Подождите, подождите. Ты хочешь сказать, что сейчас на данный момент ты немножко тут, а немножко хрен его знает где.
    - Как и всякий человек, я существо тоже раздвоенное, правда, раздвоенная немножко больше и немножко дальше. И ещё: природа моей раздвоенности носит вполне материальный (я не шучу) характер. У всякого нормального человека это выражено не столь категорично чем у нас… у меня то есть. Просто проект меня предполагает гораздо большую включённость в день завтрашний и даже послезавтрашний, причём включённость эта и на уровне материи тоже. Она вещественна со всеми отсюда вытекающими последствиями. Я тут, но я не только тут, я ещё и там; за завесой настоящего времени притаилась львиная доля меня. В завтра, словно на кухонном столе, лежит большой слоёный кусок моего сознания и не только, как ты теперь понимаешь, сознания.
    - Ну и как это возможно в принципе, на практике, и тут и там одновременно, ведь это же физически невозможно.
    - Просто для нас природа времени немного другая, время для нас более однородно и субстанционально, сегодня и завтра – суть условности, которыми мы пользуемся для удобства, исторически сложившиеся фигуры речи.
    - Не играй словами. Время не может быть для вас таким, а для нас таким, время такое какое есть, его природа не зависит от точки зрения.
    - Не соглашусь. Влияние наблюдателя на время неоспоримо, квантовые процессы – шикарная тема для подобных парадоксальных изысков, но об этом можно поговорить после. Я о другом: мы думаем, что мы такие какие есть, но это не так, такие какие мы есть, раз и навсегда данными и неизменными, нас нет. Мы такие какими себя видим и одновременно мы такие какими нас видят другие, у каждого своя точка зрения, каждому чудиться что-то своё, но всё это вместе - всё равно мы, в данном случае я говорю о себе. Я думаю, что могу быть в нескольких местах одновременно, ты думаешь, что нет, но и то, и другое – Я, и в этом нет никакого противоречия. Вполне вероятно, что ты и я ошибаемся и на чей-то третий взгляд я что-то совсем иное, ничего страшного, это что-то иное тоже Я. По большому счёту, никто из нас не ошибается, каждый прав со своей точки зрения и мы, как матрёшки, на которые наслаиваются всё новые и новые взгляды на нас, – выдав это Нуи ещё раз клюнула из своей чашечки.

      Я помню, что в некоторых оккультных книгах говорилось о существовании таинственного континента Лемурия – прародины третьего человечества. Скорее всего, его обитатели, были очень далёкими предками человека современного. Именно с лемурийцев человечество начало разветвляться. Как и почему это произошло сказать трудно, но после гибели континента оставшиеся люди более не составляли единую общность. Чем более развивалась земная цивилизация, тем более расходились ветви человеческого рода. Представители одной ветви оказались более причастны к бытию, представители другой – к сознанию.
      Поначалу они несомненно враждовали друг с другом, устраивали целые войны, метали в друг друга копья с медными наконечниками, например, упоминаемая у Платона война афинян с атлантами, но со временем их существование стало различным настолько, что одни представители человечества вышли из поля зрения других. Род людской окончательно расслоился, одни перестали видеть других, а те, в свою очередь, благоразумно отступили в тень. Подобное положение, по словам Нуи, сохранялось не одно тысячелетие. Две ветви одного вида существовало бок о бок каждая своим параллельным существованием. Те, в ком превалировало бытие, фундаментально закоснели в своей человеческой форме и окончательно осели в материальном. Те же, в ком превалировало сознание, так и не затвердели в жёсткой структуре и их бытие приняло более текучий и аморфный вид.
      По словам Нуи, все аморфиды или полихроны, или футуроиды, как их называли в некоторых эзотерических книгах, лишь отчасти существовали в настоящем времени, основной же массив их существа принадлежал будущему и там же располагался. Классический полихрон, к которому принадлежала и Нуи, был триедин, он имел в наличии, как правило, три диспозиции существования, мог существовать в моменте настоящего, в моменте предшествующего и в моменте будущего. Все три ипостаси коренились в полихроне изначально и все их полихрон проживал одновременно, поэтому ничего общего с пресловутым раздвоением личности это не имело. Существовали аморфиды и попродвинутей, обладающие гораздо более сложной структурой, для которых троесущность – не предел. Такие экземпляры имели четыре и даже пять позиций существования, могли быть одномоментно в пяти точках пространственно-временного континуума и отличались более удлинённой, размотанной и в конечном итоге более невидимой формой. Сознание таких футуроидов считалось более активно и работало с удесятерённой скоростью, беспрецедентной даже для аморфидов четырнадцатого поколения. По словам Нуи, известны случаи аморфидов, которые казались тенью даже для самих аморфидов, простому человеческому глазу заметить их было практически невозможно, не хватало мощности зрения.
      Четырёхсущностные полихроны внедрялись в будущее гораздо дальше остальных, они растягивались во времени-пространстве подобно огромным морским гадюкам. Конечно, замедляя своё сознание, они могли на какое-то время стать зримыми, но долго оставаться в таком состоянии уже не могли: раз развив критическую скорость сознания возвращаться к прежней было уже не безопасно, их слишком длинные и тонкие сущности оказывались крайне уязвимыми перед лицом более медленного загустевшего бытия. Слюнявые нити квантовых связей не в состоянии растягиваться до бесконечности, они могли лопнуть в любой момент. Плоть таких заторможенных экземпляров в единый миг сминалась во всю длину их существования. Словно чудовищные несбалансированные эшелоны, они грандиозно шли под откос.

      Каждая ветвь человечества пошла своим путём, каждая из них имела свою отдельную историю существования, в чём-то непохожую, а в чём-то вполне совпадающую с той другой по соседству. Люди сознания и люди бытия почти не пересекались в действительности, но общего у них было много. Например, полихроны также жили в мире порезанном на государства, два из которых, по уверению Нуи, благополучно дотянули до сего дня – Арфия и Брехинна. Было ещё и третье – Нимейя, но оно почему-то не дотянуло. Тёмная история случилась с ним, суть которой затруднялась изложить даже Нуи. «Короче, выпало оно в осадок» - как однажды выразилась по этому поводу принцесса. Похоже на то, что нимейцы каким-то образом сиганули слишком далеко в будущее и не смогли вернуться обратно. Такое иной раз случается. По всей видимости, нимейцы достигли предела выносливости квантовых связей, которые, не выдержав натяжения, порвались к едрени-фени. Хотя насчёт «не смогли вернуться обратно» Нуи сомневалась, поскольку в истории и Арфии, и Брехинны известны случаи необъяснимого вмешательства свыше. Кто знает, не взирающие ли это со своих высот постквантовые потомки нимейцев.
      Отец Нуи являлся основным королём Арфии – Энтуилом колоссом восходящим шестнадцать сорок восемь. Причём, шестнадцать – это число эонов в течении которых он считается единственным королём, а сорок восемь – центральным.
    - Я правильно понял: шестнадцать – число дней, в течении которых твой отец всегда считается единственным и незаменимым королём, а сорок восемь – уже не единственным и незаменимым, но по прежнему главным из всех, кто может его заменить, то есть центральным?
    - Фу какая вульгарщина, в твоих устах это звучит так неблагонадёжно-банально. Но в общем да, правильно, хотя и очень приблизительно, потому что эон – это не день времени и даже не сутки, а стандартный акт сознания. Надо сказать, что у каждого он свой, но есть эталон, акт унификус, и удаляясь на него в будущее числом шестнадцать, ты всегда оказываешься в юрисдикции королевства Арфия, где правит единственный король Энтуил восходящий.
    - То есть в течении последующих сорока восьми эонов он уже правит не один, но с кем-то ещё, типа тандемом – с кем? С женой, наверное.
    - Сам ты жена наверное. Наши короли всегда двуглавы, это оттого, что с удаление в глубь будущего реальность мира размывается, контуры его размазываются, и чтобы упредить возможные в таких случаях нежелательные повороты событий и разные поползновения королям предусмотрена ещё одна возможность быть собой, но в смежной ипостаси – иметь вторую самостоятельную голову. Она хоть и самостоятельная, но вторая по очереди, а потому не является центральной, понятно?
    - Интересно, а как насчёт головы номер три, имеется?
    - А ты как думаешь?
    - Трёхглавый король – а что, звучит.
    - Ишь ты, какой вумный. Правильно, есть, но это уже находится в плоскости неофициальных титулов. Двумя головами обязана владеть всякая королевская особа, а вот тремя – необязательно, две головы – как минимум, а остальное по необходимости и таланту. Знаешь ли не каждому по плечу иметь несколько самостоятельных голов: сознание в таких случаях изощряется до невероятной сложности, в нём можно и запутаться, как в ночной рубашке. Тут без таланта никак. У нас в Арфии бытует такое выражение: связать мёртвый узел. Так вот, это именно о подобных случаях. Какой-нибудь король переусердствует с количеством голов, да и пропадёт в лабиринте собственного сознания, завяжется в узел к чёртовой матери. Жуткое это зрелище – завязанный насмерть аморфид, не для слабонервных. Я раз имела несчастье лицезреть, ещё девочкой, моя бабушка так кончила, потом блевала дальше чем видела, месяц ещё не могла отойти – травма на всю жизнь. Эх, бабуля, бабуля, с претензиями была царица, по сравнению с ней мой отец пожиже будет.

      Иногда Жан-Полю казалось, что он обнимает какую-то очень сложную и шаткую конструкцию, что-то вроде мачты корабля, с громоздкою архитектурою напряжённых парусов. В таких отношениях проявлять нежность было почти невозможно, ибо как проявлять нежность к корабельной мачте, которая ходит ходуном, мотается из стороны в сторону, больно лупит тебя по плечу, и то и дело вырывается из твоих рук. Это всё равно, что ласкать ствол дерева, или обнимать очень высокую, загрязшую в небе сосну, чья вершина пропадает из вида. Принцесса Нуи тоже пропадала из вида, но её вершина погрязала не в синеве небес, а в недосягаемой для доктора дали будущего времени, ещё не наступившего, но из которого девушка тянулась к нему навстречу. И доктор Сартрэ старался изо всех сил соответствовать, старался любить честно насколько это было возможно по отношению к громоздкой и непонятной, наполненной ветром и временем конструкции.
      Нуи шатало в его объятиях, вырывало из рук, бросало из стороны в сторону, словно во время жестокого шторма. Девичьи снасти Нуи трещали, не выдерживая могучего напора бытия. Но в лучшие свои минуты доктор Сартрэ ощущал свою возлюбленную не как мачту с парусами, а как большую эолову арфу, чьи струны низвергались прямо с высот стратосферы. Не нужно было быть музыкантом, чтобы оценить мощь её звучания. Живая подвижная арфа принцессы была великолепной, тёплой и огромной, она соединяла собой небо и землю, вырастала гудящими проводами струн откуда-то сверху, из будущего и пропадала в настоящее время. Такой инструмент не знал себе равных, тронутая пальцами струна ещё долго вибрировала, трудно колеблясь по всей длине, от постели и до небесной выси и дальше до горизонта грядущего.
      По сути, они учились любить заново, как будто до них никто и никогда не любил, они первые кому подобное пришло в голову – любить, заниматься любовью, целоваться и питать к друг другу самые тонкие чувства. Адам и Ева, они делали это, как новички, абсолютные дилетанты, так, как будто это делалось первые в мире. Им приходилось всё начинать с чистого листа. До них любви не существовало, они её придумали сами, изобрели буквально из ничего, из чистого воздуха. Занимаясь ею, они на ходу изобретали правила, тут же отвергая одни и уточняя другие, доводили любовь до совершенства, подавляя свои комплексы и отвергая затвердевший стыд. Они любили друг друга, как существа с разных планет, как только и могут друг друга любить непридуманные инопланетяне. Разумеется, им приходилось прикладывать максимум усилий, чтобы их любовь не превратилась в формальность и не рассыпалась, словно карточный домик. Они любили с перспективой утвердить такую любовь на века, вытребовать для неё места под солнцем, продавить вперёд на многие поколения. Это была любовь не только для них и не столько для них, сколько для окружающего мира и в первую очередь именно для него и в пику всем остальным. Не на злобу дня, а для чего-то большего они трахались. На их любовь, как на оригинал, обязаны были равняться другие, благоговейно брать пример, отсчитывая от неё все последующие дубликаты любовей. Такая любовь не должна была давать покоя череде потомков: как они смогли, как сумели, как осмелились? А они смогли, а они сумели, а они осмелились.

      Если Нуи не принимала препарат, замедляющий её сознание, их секс превращался в чудовищный по своей сложности кордебалет. Доктору Сартрэ тогда казалось, что он, как Георгий Победоносец, борется в постели с туго извивающимся телом чешуйчатого дракона. Хотя дракон этот был скорее происхождения китайского, слишком длинный, слишком гибкий и изворотливый для средневековой, более статичной, европейской традиции. Но то, что плюс для легенды, не всегда хорошо для постели. Принимая препарат, Нуи хохмила, называла его «противозачаточным», хотя в сущности всё было как раз наоборот. Замедлитель сознания скорее способствовал, чем пресекал неугодное деторождение, но об этом тогда никто серьёзно не думал, не до этого было. В тот период их чувства, набрав критическую массу, наконец сдетонировали в большое половое откровение: оказывается, можно было и так.
      Иногда Жан-Полю чудилось, что сквозь слой прозрачной плоти, словно сквозь слой текучей воды, он видит живое сердце Нуи – маленький багряно-розоватый кулачок жизни, который, то разжимался, то опять сжимался, чтобы нанести навязчивому бытию очередной хук с лева. Он мог бы взять это кулачок в свою большую мужскую лапу и остановить его одним нажатием, раздавить в липкую грязно-бурую кашицу.
      Он много раз видел её голой, но Нуи выглядела более чем голой. В ощущениях Сартрэ она просматривалась почти насквозь, была практически пробиваемой до самого своего кроваво-сладостного основания. Вся она казалась как на ладони вплоть до самых сокровенных женских своих закоулков. Подобная сверхнагота в какой-то мере даже пугала доктора, он находил её неестественной, чересчур вызывающей и назойливой, способной вызвать скорее отвращение, чем половое желание. Правда, скоро он к этому привык и перестал замечать, воспринимая как должное вывернутую изнанку своей любимой. В конце концов, можно ко всему привыкнуть, к излишней физиологической откровенности тоже. Более того, со временем доктор Сартрэ почувствовал к ней вкус и то, что поначалу сильно смущало, спустя несколько недель начало не менее сильно прельщать. Нагота Нуи казалась преувеличенной, нечеловеческой, доктору Сартрэ она напоминала наготу личинки, чьё белесое вялое тельце копошилось в его простынях.
      Но не это более всего возмущало и возбуждало Жан-Поля, а то, что, несмотря на всю её, казалось бы, совершенно беспомощную наготу, сущность Нуи по-прежнему ускользала от его понимания. В поисках её подноготной Сартрэ вновь и вновь овладевал девушкой, старался извлечь хотя бы толику правды с помощью грубого инструмента своего пениса, но это всё равно ничего не меняло, святая святых Нуи оставалась для него недоступной.

      Даже когда они занимались сексом доктор Сартрэ ощущал, что девушка с ним лишь отчасти, что подавляющий массив её сущности находится не здесь и не сейчас, что он обнимает лишь жалкие голенькие останки её оболочки. Но и этого на первых порах ему хватало вполне. Он жался к этому ускользающему женскому с жадностью изголодавшегося ребёнка, в глубине души понимая, что это ненадолго, что и это дано ему взаймы и может быть востребовано обратно в любой момент. Секс с Нуи превращался в попытку овладеть полноводной рекой, то же ведь, если подумать, своего рода извращение – половые отношения со стихией природы. Он обнимал принцессу, как будто обнимал время – огромного, осклизлого, уходящего вдаль червя. Нуи не заканчивалась в его объятиях, она всегда уходила дальше, всегда была ещё где-то, вечно пропадала за горизонт. Девушка расползалась в его руках, как отвратительная тестообразная масса и чем сильнее он сжимал, тем больше и безобразнее она расползалась. «Я совокупляюсь с червем» - думал доктор Сартрэ в перерывах между половыми актами, и эта простецкая, нарочито топорная мысль почему-то нисколько его не пугала, может потому, что он верил в неё и не верил одновременно. Он вновь и вновь повторял эти слова в своём уме, но надлежащего испуга или должного омерзения так и не испытал, только лёгкую гадливость, как бывают гадливыми некоторые особо мнительные люди, вскакивающие со стула, на котором до них только что кто-то сидел. И то, что коитус с женщиной – дело само по себе сырое и влажное, только усугубляло ощущение гадливости, словно ты ненароком вступил босою ногою в навоз. Только не ногой, разумеется.

      Сартрэ испытывал к Нуи самые нежные чувства, на ещё большую нежность он, пожалуй, был уже не способен, но и злость тоже, ибо понимал, что этого червя ему не удержать, что он слишком огромен, слишком скользкий, чтобы надёжно ухватить его за хвост. Целуя Нуи в губы, он как будто целовал его бугристую и эластичную поверхность. С таким же успехом это мог быть хобот слона или чей-то бессильно повисший после эрекции пенис. Он целовал Нуи с самого краешка, самый мелкий её уголок, который был как бы напоказ, только и всего, остальная же часть червя пропадала в перспективе неизвестного и именно туда вползало её тело, покидая поцелуй Сартрэ, словно порченное яблоко. И как бы Сартрэ не старался, девушка всё равно уползала. Оказывается, она была не только его, она принадлежала и бытию тоже – любовница на двоих. Это неопределённое, мутное, клубящееся бытие держало её в объятиях наравне с Сартрэ. Именно в него она пропадала всеми своими корнями и именно оттуда, продавливая тягучую оболочку реальности, навстречу Жан-Полю росли её ноги, руки, плечи и вся остальное тропическое великолепие плоти.
      Даже в самые интимные моменты своей любви они были не вдвоём: за спиной Нуи скрывался ещё кто-то третий. Этот третий был не лишним, а наоборот доминировал над ними, всегда заказывал музыку, под его дудку они неизменно плясали, корчились в своих горизонтальных танцах. Этого третьего Нуи ни при каких обстоятельствах не могла бросить, ибо как можно отказаться от своей природы. К нему она всегда убегала, выползая из генномодифицированного овоща их с Сартрэ мрачного грехопадения. Этому третьему Сартрэ жутко завидовал, испытывал к нему острые припадки ревности. Он ревновал Нуи к её непреходящей сущности, к тому, что делало её не вполне человеком, иной. И чтобы Жан-Поль не предпринимал, как бы сильно не любил, дождевой червь её возлюбленной всё равно уползал в незатейливые слизистые норки недоступного для него подземелья.
      По большому счёту, они всегда занимались сексом втроём: он, она и её существование. Бытие всегда делило с ним любовное ложе. И в глубине души Сартрэ страшился, что однажды принцесса его бросит, выберет не его, выползет из поцелуя Жан-Поля, словно из-под завалов рухнувшего дома, и навсегда сгинет в мясистом засосе грядущего. Он этого страшился и содрогался от отвращения одновременно; Нуи крепко держала его за яйца своими почти невидимыми железными пальчиками.

      Доктор Сартрэ сидел в кабинете пухленького функционера комиссариата, который профессионально сверлил его своими недобрыми победитовыми глазками и сверлил, как показалось Сартрэ, не только по долгу службы. Кабинет был стандартно меблирован, без излишеств, скромненько, и сам функционер как бы являлся его главной декоративной деталью, очень органично, надо сказать, вписывающейся в стилистику всего интерьера.
    - Если хотите, можете закурить, здесь не воспрещено – очень миролюбиво предложил функционер.
    - Да, пожалуй, если вы не возражаете, - согласился доктор Сартрэ и, достав из кармана трубку и бумажный пакетик с табаком, начал производить комплекс подготовительных манипуляций по набиванию трубки изделием растительного происхождения.
      Доктор Сартрэ явно нервничал и курительная трубка, он надеялся на то, поспособствует успокоению нервов своего хозяина. Пока доктор Сартрэ предавался соответствующим манипуляциям, пухленький функционер вежливо листал лежащую перед ним серую папочку. Когда же Сартрэ с вожделением затянулся, он заговорил с ним в очень спокойном и доверительном ключе. Как с соучастником заговорил он с ним:
    - Буду с вами откровенен: мы подозреваем, что среди нас ходят враги – враги человечества, - функционер закрыл папочку и прихлопнул её своей толстенькой ладонью, чтобы оттуда, не дай бог, ничего этакого случайно не выпорхнуло. - Есть вероятность, что на связь с вами выйдут некие, скажем так, недоброжелательные существа.
    - Существа?
    - Да, существа. Только не пугайтесь, ничего страшного, они не кровожадные, насколько мы знаем. Существа эти очень похожи на людей, собственно, в некотором смысле, они и есть люди, тоже, но… несколько иного вида.
    - То есть, как это?
    - Я сказал «тоже»? Вот видите я и сам запутался. Существа эти очень на нас похожи, но не обманывайтесь, в конечном счёте, они все равно не люди, поскольку обладают качествами совершенно нам не свойственными. И как раз именно это больше всего обескураживает. Мы называем их «тенями» и знаете почему: они скользят по поверхности нашего сознания почти не оставляя следов. Невероятно, но факт: мы их почти не замечаем. Они среди нас, как рыба в воде, но мы их почему-то не видим, вернее видим, но как-то так вскользь и по касательной, что ничего толком вспомнить о них не можем. Тени, одним словом. И вот с ними-то вам, по всей видимости, скоро придётся иметь дело, с тенями.
    - Звучит как-то слишком мистически, вы не находите? А вы уверенны, что именно со мной? Может здесь какая-то того… ошибочка?
    - Курите, курите, - функционер комиссариата угодливо подсунул доктору Сартрэ дешёвую казённую пепельницу. – Понимаю вашу иронию. Знаете, на вашем месте я бы тоже засомневался: какие-то тени, какая-то оккультная чепуха вперемешку с бульварной конспирологией. Я тоже человек рациональный, может даже чересчур, как настаивает моя жена, но, поверьте мне, я нисколько не шучу. И знаете что: да уверен, именно к вам. Вы ведь были знакомы с профессором Ноевым?
    - Что? Значит это они профессора?
      Пухленький функционер снова посмотрел на Жан-Поля бьющими навскидку остренькими глазами, словно засвердлился ими доктору в древесину лица. Ещё очень молодой, с лёгкими каштановыми волосами, нежным румянцем на выпуклых женских щеках, он производил впечатление порхающего по жизни, не отягощённого заботами малого и, однако, вон оно как – функционер комиссариата, нешуточный государственный прыщ, скороспелка, на чьи плечи водружены заботы масштаба, блин, общечеловеческого.
    - Всего сказать не могу, но профессор находился с ними в прямом контакте. Профессор Ноев оказался неисправимым идеалистом, выводы делайте сами. И, опять же, обратите внимание, никаких следов абсолютно, чистейшее самоубийство – просто пальчики оближешь.
    - У меня к вам один вопрос, - и доктор Сартрэ, постукивая о пепельницу, принялся громко выбивать трубку. – С чего вы взяли, что они настроены враждебно?
    - Скажу вам честно: мы этого не знаем. Но они обладают способностями покончить с нами раз и навсегда, как тут не обеспокоится. По большому счёту, наше человечество дышит им в пуп. Согласитесь, это напрягает: великан, живущий с вами по соседству. И не просто великан, а великан, в кармане у которого пылится атомная бомбочка. Чтобы вы предприняли на моём месте. Вот то-то и оно…

    - Я тебе уже тысячу раз объясняла, какой же ты у меня тупой, – возбуждённо гримасничала Нуи. Они только что занимались сексом и теперь она выглядела взволнованной, розовой, необычно плотной, что было ей определённо к лицу – прелесть, а не девка. – Я есть и ты есть, но ты есть только сейчас и только здесь, в одном моменте настоящего, а у меня не так: я есть сейчас и через секунду я тоже есть, и ещё через секунду, и ещё, и ещё. И каждый раз это Я, точная моя копия, только не полная, более тонкая, полупрозрачная что ли, облегчённый вариант, но это не важно, всё равно это Я. И все эти Я не по отдельности сами, каждая из них связанна тончайшими липкими нитями квантовых связей со всеми остальными, мы называем эти связи «слизью». При помощи этой слизи Я, та что сейчас с тобой и та, что отстоит от меня далеко впереди собраны в единую личность, у всех у нас одно сознание, все мы – неразрывная система существования. Слизь как бы клеит нас в одно, соединяет в цельную конструкцию, но Я, та, что сейчас лежит с тобой в постели - это последняя Я, крайняя сзади, после неё, за моей спиной нет никакой другой меня. Я – исходник, от меня задней, типа анальной, стартуют все последующие «дубликаты», после меня же – ничего абсолютно, прошлое изъято из моего бытия. Врубаешься?
    - Врубаюсь, я же не дебил.
    - Правда, кроме тех копий, которые неполные и носят облегчённый вариант, есть ещё копии более мощного вещественного образца, такие же, примерно, как и я, которая сейчас лежит с тобой, но только они промежуточные и существуют только с конструктивных, так сказать, соображений, чтобы единая система меня не разрывалась в движении и не шла вразнос по ходу экзистенциальной турбулентности. Они позволяют всей сложной конструкции моего существования быть более устойчивой, эластичной и прекрасно работать на разрыв. Таких утяжелённых шарнирных сущностей, как правило, три, вместе со мной, той, что сейчас разглагольствует с тобой в постели. Я – типичная «троечница», то есть троесущна и все мы втроём, вместе с великим множество моих ежесекундных копий, между прочим, только что с тобой трахались, рискуя целостностью всей системы меня. Но как видишь, всё обошлось: моя личность, слава богу, уцелела, не порвалась в клочья от подобных половых перегрузок. Теперь понятно?
    - Нет, не понятно. Я не понимаю сам механизм, вызывающий к жизни всю эту мешанину из Я и приводящий её в движение.
    - Ну ты у меня и дуб-дерево. Это же очевидно. Каждый раз делая выбор, моё сознание толкает меня вперёд, вернее даже не так: оно толкает меня вперёд, чтобы окончательно определиться с выбором. Моё сознание всегда активно, оно проектирует меня в будущем и согласно этому проекту совершает выбор, конечной целью которого является совпадение меня такой какая я есть сейчас и меня-проекта, такой какая я далеко впереди. Для этого сознанию необходимо всегда заглядывать вперёд, забегать чуток в будущее и уже оттуда дёргать меня за липкие квантовые ниточки. И чем с большего удаления действует сознание, тем меньше разночтений между проектом и оригиналом. Поэтому, кстати, большая часть меня вынуждена окопаться не здесь, основной массив моей сущности удалён далеко в будущее, рассредоточен по всем окопам грядущего. Он заброшен туда по необходимости, чтобы я была правильной и соответствовала эталону. Моё сознание, как десант. Сначала в будущем оказывается оно, а потом подтягивается остальное. У меня нет выбора, понимаешь, кроме как быть паинькой, то есть идти на поводу у собственного сознания. Это замкнутая система и своего рода, перпетум мобиле: вечно горячее сознание приводит в движение всю эту, казалось бы, такую разболтанную и вихляющую машинерию моего естества. Так мы устроены, по-иному мы не умеем и, наверное, не смогли бы, даже если бы очень-очень захотели. Я, например, так точно.
    - Это почему, разве тебе не хотелось бы чтобы вся твой сущность, вся до последней копии, были бы сейчас здесь и занимались со мной любовью?
    - Ой ты и дурак, ну дурак же. Ты думаешь я не пробовала, ещё как пробовала, много-много раз, но у меня не получается, я вроде стараюсь сосредоточиться на текущем моменте, упорно не отвлекаюсь, но будущее меня опять втягивает со всеми потрохами. Словно это не будущее, а засос какой-то. Меня вновь и вновь увлекает вперёд, я снова рассредотачиваюсь по всей длине своего существования и ничего с собой не могу поделать.
    - А может ну его к чёрту эту твою сухую теорию. Давай, сзывай всех своих подружек сущностей и сообразим на четырёх, с тремя одновременно у меня ещё не было.

      Жан-Поль заметил, что во время оргазма и сразу после него Нуи становится более вещественной и увесистой, почти настоящей. Оргазм как бы заставляет её материализоваться, на какую-то секунду-другую забыть о проекте себя, заброшенном в иллюзорные дебри будущего времени и упасть на самое дно собственной плоти. Принцесса вдруг превращалась в существо из мяса и костей – человека. Своеобразное это зрелище – принцесса сразу после конвульсий оргазма. Оказывается, и принцессы могут быть потными, красными от напряжения и учащённо дышать. И тогда Нуи становилась привлекательнее обычного, очень живой, чертовски обаятельной и своей в доску. Она теряла свой эфемерный флёр, обретая грубую фактурность материальной вещи. То, что раньше резало ухо Сартрэ – употребляемые ею крепкие словечки, порой совершенно не к месту вставляемый матючок – теперь казалось очень миленьким и вполне кстати, добавляя к веществу принцессы щепотку пикантной молодёжной непосредственности. «А ведь она легко могла бы быть, скажем, готом или там панком». – думал доктор Сартрэ, наблюдая за Нуи после коитуса. Если подумать, роль панка была как бы специально для неё сшита – борзая бунтарка небесных кровей. В такие минуты, липкую, мускусную, раскрасневшуюся, с резко пахнущей после траха вагиной, он её обожал пуще прежнего. И за что мне такое счастье, думал он тогда, и глупо, по-семейному лыбился в пику всему своему бездарно прожитому и безнадёжному прошлому. В свои почти пятьдесят он уже ничего не ждал от судьбы, никаких бонусов, подарочков свыше, он уже совсем потерял надежду, высох на корню, ни капельки живой экзистенции и вдруг нате вам.
    - А ты знаешь, скоро ко мне приедет отец – неожиданно сказала Нуи, бережно поглаживая доктора между ног.
    - Какой отец, король что ли?
    - Ну да, дурачок, он самый, у меня других нет. Хочет меня увидеть. Я ему рассказала о тебе. Ты не думай он не против, он у меня продвинутый, модернист, не ханжа какая-то. Хочет познакомится с тобой, если ты конечно не боишься?
    - Ни хрена себе, - проговори Сартрэ, привставая с посели и опираясь на локоть. – А то, что я старенький это его не смущает?
    - Вот и спросишь заодно.

      Доктор Сартрэ был всегда сам себе на уме. Он не заводил настоящих друзей, чурался публичности, избегал всякого панибратства. В обществе людей он жил чужаком, всегда был как бы сбоку-припёку и никогда об этом не жалел; это был его модус операнди. Но сегодня, кажется, всё изменилось и выскочив из подъезда доктор Сартрэ это явственно ощутил.
      Он выскочил и опешил: улицей туда-сюда двигались разные люди. Самые что ни есть обыкновенные человеки. Нормальные. Именно эта нормальность и поразила Сартрэ больше всего. Дальше ещё поразительней: именно она всколыхнула из глубины доктора волну тёплых ответных чувств. Как ни странно, но нормальность оказалась ему в диковинку. Он знал, что она есть, но чтобы так воочию и в таких количествах… Любыми способами Жан-Поль её избегал, хоть и не афишировал, но считал чем-то недостойным, уделом тех «кто ниже ростом». Разумеется, она ему претила. В глубине души доктор Сартрэ считал себя выше этого, в его системе ценностей быть как все отметалось с порога, принципиально принималось в штыки. Но сегодня…
      Выскочив с подъезда, он реально опешил. Обилие нормальных людей его огорошило. Им не было числа, ничем не примечательных обычных двуногих и среди этих обычных затесался и он, один из, тоже в принципе ничем не примечательный обыкновенный двуногий. Блудный сын, который долго не желал признать своего родства со всемирной массой нормальных. «Все мы на одно лицо, – мелькнуло в голове у Жан-Поля. - Все мы, по сути своей, китайцы, жёлтопузые».
      Среди всех этих философский систем, шахматных фигур, оккультного чтива он и забыл какой это кайф быть нормальным. Просто быть нормальным и всё, без дальнейших наворотов и претензий на большее.
      Осознание того, что он «один из» въехало в Жан-Поля на полном ходу, без предупреждения. Словно тяжёлое грузовое авто, оно врезалось в естество доктора, сминая его самолюбие и перемалывая косточки. «Один из» и никак иначе, вот и сказочки конец. А разговоров-то было. Всю свою жизнь он бежал от этой простенькой мысли, грузил себя всякой всячиной, лишь бы не почувствовать свою обыкновенность, свою несомненную принадлежность к великой тьме обывателей.
      И вот тьма обывателей его подмяла, поглотила с головой. И что же? И ничего, даже как-то приятно. Сартрэ оглянулся и увидел себя со стороны: маленький, немолодой уже, поизношенный жизнью, с жёлтыми табачными ногтями и запахом изо рта. То есть, он увидел кого-то другого, кто проходил мимо, но этот другой был в принципе ничем не отличим от него, и желтизной ногтей, и душком изо рта. Как будто в близнеце он узнал себя в нём, после долгой разлуки они, наконец, встретились: сколько лет сколько зим. Два провонявших старикана посреди запруженной народом улицы. Но странное дело, вместо того чтобы огорчиться и проклясть свой земной удел, Сартрэ почувствовал облегчение. Он ощутил себя в строю, его дыхание смешивалось с дыханием миллионов и это обнадёживало, вселяло крепкую и ровную уверенность. Вечная тревога, сопровождавшая Жан-Поля всю его жизнь, вдруг отступила, отхлынула и над головой длинными пасторальными мазками развернулась умиротворяющая лазурь всеобщего бытия.

      Нуи сидела на стуле, подложив правую ногу себе под ягодицу и настырно смотрела в окно. Снаружи, как маленькие примитивные механизмы, двигались люди. Пятое человечество пёрло по своим делам. Набычившись, они валили прямиком в небытие - костняки чёртовы, дезиаты на веки вечные, душнилы и монохроны. Принцесса смотрела в окно и почти ничего не видела, она была погружена в свою думу. До сих пор эти люди оставались для неё загадкой. Почему они так живут, как будто всё проиграли заранее, приклеились к своей субстанции и жизнь напролёт, безвылазно варятся в собственном томатном соку? Подайте им только сегодня и только со свиными шкварками. Почему они бояться будущего, как ладана? Загрузли в косной материи по самое горло и ничего дальше носа собственной гнилятины знать не желают. Любое завтра для них, как серпом по яйцам. Возьмёшь такого костняка, а он уже провонял прошлыми аж до мозга костей. Пропитался им насквозь и сдвинуть его бутовое сознание с мёртвой точки никак уже невозможно. Его сознание, как пирамида Хеопса, оно навеки впечатано в геологию этого мироздания. И тысячи тысяч поколений ни на йоту не стронут его с насиженного места – величественная и жалкая куриная громада.
      Нуи и не заметила, как в квартиру на мягких лапах вошёл доктор Сартрэ. Он стоял в проёме двери, боясь себя выдать, и с замиранием сердца наблюдая за возлюбленной. Почувствовав на себе взгляд, принцесса обернулась и увидела перед собой Жан-Поля, ещё одного типичного промозглого дезиата. Её душа вздрогнула, словно получив оплеуху. А ведь он тоже один из них, из костняков, проклятых на пожизненное переваривание самих себя. Нуи почему-то никогда не думала о нём, как о пятом человеке, то есть она знала конечно, что он «один из», но чтобы так конкретно и в лоб – такое впервые. Доктор Сартрэ стоял перед ней как на ладони, изваянный из глыбы монументальной материи, приклеенный к своему зловонному естеству, с многогрешными бультыхающимися внутри кишками и анусом, срущим пластилиновыми останками всемирной истории. Нуи всё это увидела, как при вспышке молнии: её любимый тоже пятый. Падаль, ставшая на прикол настоящего. Его можно полюбить даже такого, с тошнотворной мерзостью кишок, совершенно лишённого вектора, с оковалком говядины вместо души, срущего и блюющего, но исправить – никогда. Принцесса, словно протрезвела: и она ЭТО любит? На миг пелена сдёрнулась с её глаз и в голове Нуи возникла очень простенькая, но доселе казавшейся кощунственной мысль: а что если мы не созданы друг для друга. Не мы, в смысле я и доктор Сартрэ, а в целом – оба наших народа, два вида человеческих? Что если всё это фата моргана – взаимопонимание, взаимоуважение, дружба? Что если обе ветви человечества обречены на вечное взаимное отвращение и беспробудную брезгливость друг по отношению к другу? Делим одну планету, а похлеще инопланетян.

      Пухленький функционер комиссариата выглядел уставшим. Он заказал кофе и огляделся. Забегаловка конечно, но конспирацию ещё никто не отменял, не надо недооценивать врага. Тем более такого: почти астральные существа, духи, которые легко просачиваются сквозь малейшую пробоину в реальности. Функционер всегда думал о полихронах как о врагах, а как же иначе, и его откровенно задевало если кто-то с ним не соглашался. Жизнь это вам не аттракцион развлечений, здесь одни виды поедают другие, при чём, без соли и вместе с дерьмом, и, если кто-то думает не так, тем хуже для него.
      Сидящий напротив функционера доктор Сартрэ был мрачным и немногословным. Да и о чём говорить, от него требовали действий и конкретики, а он погряз с головой в альковной истории и всё питает явные сомнения. Конечно, с таким как доктор Сартрэ каши не сваришь, и пухленький функционер комиссариата досадливо поморщился. Принесённое кафе оказался отвратительным, а тут ещё разговор никак не клеился, всё буквально валилось из рук госслужащего.
    - Поймите, я вас нисколько не осуждаю, в конце концов, мы живём в демократической стране, здесь все вольны спать с кем считают нужным. Вот если бы мы жили в тоталитарном государстве, тогда да, я бы заставил вас ответить за свою половую неразборчивость по всей строгости тоталитарного законодательства. Сейчас же я могу только апеллировать к вашему чувству долга и солидарности, - пухленький функционер комиссариата бросил взгляд в окно: надо же, отсюда даже Эйфелева башня видна. – Вы хотите помочь человечеству или для вас на первом месте ваши амурные делишки?
      Эйфелева башня красиво трахала небесную синь, все были в восторге, всё согласно рекламному плакату, и небесная синь, и ажурный пенис Парижа. Пухленький функционер начинал горячиться, а когда он горячился то становился излишне и нетрадиционно великосветским.
    - Вы распутник, милостивый государь, распутник и лодырь. Мы доверили вам судьбу человечества, а вы, вместо того чтобы блюсти интересы рода земного, с головой ударились во все тяжкие, нырнули во всяческие непотребства. Будь моя воля на лбу таких как вы я выжигал бы клеймо: скотоложец. Прошу любить и жаловать. А вы как думали?
    - Ещё один любитель традиционных ценностей.
    - И не стыжусь этого, а то распустили вас, из такой цивилизации блудилище сотворили. Хотя, в принципе, плевать я хотел на ваши традиционные ценности, - и функционер в запальчивости ещё раз хлебнул из чашечки. - Дело делать надо, понимаете, дело делать. Вот вы являетесь поборником философии, а вы в курсе, что большинство философов современности склонны считать экспансию чуть ли не главным атрибутом любого существования. Встретившись, два различных мировоззрения начинают пожирать друг друга, без вариантов. Так сказать, подноготная бытия.
    - Философская система и действительность далеко не во всём совпадают, между ними всегда есть зазор, люфт размером с человеческую судьбу.
    - Вы надеетесь, что станете исключением из правил?
    - Нет, я надеюсь, что законы пишут не философы, это не в их компетенции.
      Пухленький функционер помолчал, пожевал свои вежливые губи, посмотрел в окно, где Эйфелева башня по-прежнему сношала безотказную бабу синевы, а потом вдруг выпалил - словно решившись, врезал, наконец, всеми картами об стол:
    - Но как? Как вы можете любить, ведь они же настоящие слизни – длинные, скользкие, студенистые. Любить их всё равно, что любить фруктовый кисель или плевок.
    - А я люблю фруктовый кисель, – сказал Жан-Поль и тоже посмотрел в окно на единственный в своём роде, всемирно знаменитый адюльтер города и неба.
    - Вы ещё скажите, что и плевок любите.

      Нуи сидела на стуле и, по-детски подложив ногу под зад, смотрела в окно. Что она там видела, завистливо поинтересовался Сартрэ у самого себя, наверняка не то же, что видят нормальные люди. Когда вошёл доктор, Нуи даже не вздрогнула, занятая содержательным созерцанием того, что находилось снаружи.
      Снаружи происходила действительность как она есть. Действительность за окном проистекала. По всей видимости, глядя на неё, девушка испытывала грусть. Эту грусть можно было заметить во всей её позе, одновременно ребяческой и скорбной, но грусть эта была не тем, что испытывали обыкновенные жители Земли, глядя в окошко планеты. В сознании Нуи феномен грусти принимал форму куда более сложную и изощрённую. Если она и грустила о чём-то конкретном, то грустила об этом не одномоментно, а на том отрезке времени, на который простиралась её сущность, всеми своими, как минимум, тремя ипостасями, в трёх точках континуума одновременно. По большому счёту, Нуи всегда грустила из будущего, всегда грустила о чём-то непременно как о прошедшем, тающем позади, уходящем из вида. По каждому конкретному человеку она грустила как уже по умершему, видела в нём, считай, труп.
      «Все мы для неё, в какой-то мере, покойники» - с горечью подумал доктор Сартрэ и ужаснулся собственной великовозрастной мысли, ведь и он тоже в её глазах, по сути, мертвец. Считай, просроченная вещь, чей срок годности если ещё не истёк, то уже на исходе. Куда не глянь, со всех сторон его уже подпирала смерть. И что-то странное, дикое и неприятное почудилось Сартрэ во всей позе сидящей перед ним девушки. В том, как она поджала под себя правую ногу и впилась в мир снаружи, считывалось что-то не вполне человеческое, что-то вялое и жадное, что припало к окну присосками своих проголодавшихся глаз. Сартрэ не смог бы этого объяснить, но ему показалось, что какой-то полупрозрачный слизень влип в окно и, не отрываясь, сосал из этого мира подгнившую субстанцию бытия. Как огромный и мерзкий живой механизм, слизень отсасывал из разлагающего трупа существования гнойные ткани действительности; и бытие, подобно густым длинным соплям, двигалось по полупрозрачным внутренним органам его оболочки. Нуи смотрела на мир двумя насосами своих мощных всасывающих глаз, которые и поглощали мутное студенистое желе действительности.
       Она гнала эту жижу по всем инстанциям своего бескрайнего существа, от себя настоящей, до себя предстоящей и будущей. Девушка чавкала этот день, эту улицу и ходящих по ней людей, объедая их со всех сторон, подобно тому, как слизень объедает обмякшие края какого-то пустившего гной, испорченного плода. Трупная мякоть мира, по всей видимости, оказалась вкусной, от неё невозможно было оттянуть за уши. Ротовые отверстия ненасытных глаз работали, как жернова. Наконец Нуи шелохнулась и оторвав липкий взор от съедобного окна посмотрела на доктора. Она явно чувствовала себя виноватой, скорее всего, бессознательно понимая какое отвратное зрелище из себя представляет. И слизень вдруг снова превратился в принцессу, паиньку благородных кровей, которая была выше всех потёкших трупных яств этого мира.

      Когда они вошли в вестибюль гостиницы, здесь уже находилось человек пятнадцать-двадцать. Судя по бледности лица и субтильному телосложению, в основном, футуроиды. Несколько из них сразу же подошли к принцессе и что-то таинственно зашушукали, делая большие глаза. В сторону доктора Сартрэ они даже не глядели, настойчиво делая вид, что его не существует. Но не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять о чём они так настойчиво шушукали принцессе в ушко: о нём, конечно, о чём же ещё.
      Вестибюль скорее напоминал зал ожидания, все нескрываемо нервничали, словно перед прибытием поезда. Ещё бы, ожидался знатный гость, самый главный. Причём, как показалось Сартрэ, нервничали не только встречающие, но и персонал гостиницы из рядовых гомо сапиенсов. Интересно, они знали, или их нервы более игра воображения Жан-Поля чем реальность. В основном, конечно, волнение читалось на лицах полихронов, их здесь хватало. Как говорил один старый знакомый доктора «место зажиточное», футуроидов можно было брать голыми руками, вестибюль ими кишел, словно угрями.
      Доктор Сартрэ посмотрел на часы, волнение передалось и ему. Как не крути, а он здесь не последнее лицо и, надо сказать, почти единственный из своего вида, кто был в курсе происходящего. Разумеется, ему ведь доверили великую тайну, на него положились как на самих себя, он теперь, считай, один из них, не облажаться бы. Сартрэ стоял в этом моменте, как вкопанный, все остальные же тянулись из будущего как будто из пряжи. Жан-Поль невольно увидел себя со стороны глазами футуроидов: он возвышался посреди вестибюля, наподобие выдающегося далеко вперёд скального утёса, о который разбивались эфирные волны бушующего океана времени; он один был здесь и сейчас полностью и никуда не проистекал, ему отступать было некуда.
      Хотя на доктора никто не смотрел, но не смотрели специально, с особым пристрастием, отчего Сартрэ всё равно чувствовал себя не в своей тарелке. Лучше бы смотрели, подобное отсутствие взглядов было гораздо более назойливым и липким чем их наличие, бьющее в упор. Доктору Сартрэ казалось, что он стоит без трусов и все вперяются своим всевидящими затылками ему между красноречивых ног: хорош ли у нашей принцессы женишок, или так себе – ни рыба, ни мясо? Смотрели из будущего ему в промежность и причмокивали чувственными мармеладками губ.
      Наконец часы показали половину первого, долгожданный поезд, кажется, прибыл. Никакой помпы. К стеклянным дверям центрального входа подъехало невзрачное такси, дверка отвернулась и из проёма, почти сгибаясь пополам, выбрался непомерно длинный и сутулый старец, их главный, босс всех футуроидов и мочалок командир. Старец был примечательным, Сартрэ показалось, что он видит, как тот загибается хвостом своих моментальных копий в бесконечность. Словно рельсы железной дороги, король величественно пропадал где-то в перспективе. Разумеется, это был обман зрения, человеческий глаз подобного рода тахионных колебаний уловить не мог, но обман зрения настолько мощный, что доктор помимо своей воли посторонился, чтобы не угодить под прущий на него, астральный железнодорожный состав.
      Энтуил взгромоздился в вестибюль и Нуи бросилась ему на шею: этикет-шмутикет это не про неё, в гробу она его видела. Все остальные, пританцовывая, выстроились, как показалось Сартрэ, с томной церемонностью, словно разыгрывая умопомрачительную шахматную партитуру. Старик двигался воистину, как тень; подобно жидкости, он почти без усилий протекал навстречу ожидающим. Приходилось признать: не рядовой аморфид явился, нет, не рядовой, большая рыба пожаловала, крупняк.
       Король отечески обнял дочь и, скосив, глаза на Сартрэ, что-то тихо зашептал ей в лицо. Нуи тоже что-то зашептала ему в ответ и горячо замотала головой, в её глазах блеснули драгоценные каменья слёз. Шептались явно о нём, о докторе Сартрэ, и Жан-Поль даже догадывался о чём конкретно они шептались, но это уже не имело никакого значения, было уже поздно пить боржоми, поскольку в следующую секунду началось представление совсем иного рода: в кисейный мир эльфов и эльфиек вторглось банальное бородавчатое рыло реальности. 

      Они сидели в парке на ещё пахнущей краской скамейке и с вниманием наблюдали, как под присмотром многоречивых мамаш играют простые человеческие дети. Простые человеческие взрослые всё время были на чеку. Они наблюдали за детьми, как будто стояли на стрёме, ни на секунду не доверяя окружающему бытию. Они только то и делали, что ждали, ждали подвохов и инсинуаций реальности, которая обычно являлась в самый неподходящий момент и с полными карманами удручающих последствий. Реальность всё медлила, не являлась, брала на измор; мамаши томились в ожидании, а чтобы скрасить ожидание и немного расслабиться, занимались обычною болтовнёй. Детишки верещали во всю мощь своих розоватых лёгких.
    - Так это вы за мной следили?
    - Мы конечно. Хотели наладить контакт и предварительно собирали информацию.
    - А почему я?
    - Ты друг профессора, а профессора мы уже знали – неплохой мужик, кстати, был.
    - Интересно, а как вы вышли на профессора?
    - Скорее, это он вышел на нас. Своими философскими изысканиями профессор напал на наш след, понял, что мы существуем. Хитрый дядька.
    - И что, вы его за это убили?
      Нуи даже присвистнула от удивления, совсем как дворовой пацан.
    - Ну ты и даёшь. Совсем что ли рехнулся? Нет конечно. Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но к смерти профессора мы не причастны. Да и нафиг нам это надо? Мы с ним сотрудничали, он нам помогал по мелочам и лишнего не трындел. Я же говорю: хороший был мужик.
    - Тогда кто?
    - По правде говоря, то что случилось с профессором Ноевым неясно для нас самих. Знаю точно, что в его смерти мы не замешены - ни Арфия, ни Брехинна.
    - Не может быть, чтобы он сам. Не верю, за этим кто-то стоит обязательно – кто?
      Нуи нагнулась и подняла с земли пролетающую мимо конфетную обёртку. Она частенько так делала, иной раз прямо посреди улицы, говорила, что это облетает чьё-то детство – то ли в шутку, то ли в серьёз.
    - Трудно сказать, мы ведь не всеведущи, есть тайны и для нас, - и она отпустила фантик в свободный полёт. – Боюсь, что этого мы уже никогда не узнаем. Это выше наших возможностей.
    - Ты о чём вообще?
    - О королевстве Нимейя. Мы ведь тоже не знаем куда они пропали, из нашего поля зрения они исчезли тоже.
    - Я думал, что всё это чушь собачья насчёт Нимейи.
    - В общем да, но не всё. У нас до сих пор по этому поводу нет единого мнения, одни говорят, что нимейцы сгинули, вымерли раз и навсегда, другие – что нет. А что если они существуют и поныне, представляешь? А что, если они настолько глубоко внедрились в грядущее, что невидимы даже для нас, ближайших родичей, и оттуда, никем не замеченные, наносят свои зодиакальные удары.
    - Поймать бы хоть одного из них и спросить, зачем.
    - Зачем понятно: подправить ход истории, выпрямить его на своё усмотрение, сделать безукоризненным. В хрониках Арфии и Брехинны неоднократно упоминаются случаи подобных внезапных «чудес», как будто кто-то сознательно и целенаправленно вмешивается в наши судьбы, ненавязчиво наставляя на путь истинный. Знаю, похоже на паранойю, но многие из наших в это верит.
    - А ты, ты лично веришь?
      Один из детворы, щекастенький и курносый, ни с того, ни с сего громко заревел, и подбежавшая к нему мамаша начал осуществлять комплекс незатейливых и неотложных мер по привидению малыша в исправное состояние. Малыш долго канозился, привередничал, словно набивая себе цену, но потом успокоился и спустя чепуху времени снова, как ни в чём не бывало, пустился во все тяжкие детских развлечений.
    - В моей жизни ничего такого волшебного не было. Я верю только в то, что вижу, например, в тебя.
    - А что, если бы я оказался подлецом и сдал бы вас со всеми потрохами, что тогда? Я же всё-таки человек, пятый.
      Нуи очень серьёзно воззрилась на доктора, она долго, с холодным внимание смотрела ему в «морду лица», как будто впервые увидев их истинные черты:
    - Я бы тебя, сучару, порвала на идеальный для подобных случаев британский флаг.

    - Всем оставаться на своих местах – послышался грубый голос и человек десять-двенадцать вооружённых людей в чёрном опереточно вторглись в вестибюль.
      Идиллия встречи отца и дочери была разрушена, началось пошловатое маски-шоу. Коренастые парни в балаклавах, подняв автоматы на уровне глаз, быстро окружили присутствующих. Они действовали слажено и легко, словно на тренировке, были отменно натасканными, сразу ощущалось: подобное шоу для них не в первой. Двенадцать парней смотрелись воинственно, все как один безликие, широкие, плотные, даже какие-то гливкие, словно слепленные из куска тяжёлой сыроватой глины. Месопотамия по ним плачет. Шутки в их арсенале отсутствовали напрочь – очень серьёзные, приземистые, заветренные жизнью, пещерные мужички. Каждый из них пульнёт, не фиг делать, и скажет, что так и было. Сбылась мечта идиота: безнаказанно доминировать над себе подобными – прелесть, а не работа, бесценная грёза их бытия.
      Парни в чёрном молча оттеснили футуроидов к стойке ресепшна, оставив доктора Сартрэ возвышаться отдельно ото всех. И он возвышался, сатанинский островок в бурном море житейской катавасии, единственный из всех, к кому парни из шумерской глины не имели претензий. Вот теперь Жан-Поль действительно почувствовал себя не в своей тарелке, без трусов на веки вечные, напрочь лишённым кожного покрова и каждый кто желал мог с лёгкостью продавить свои пальцы ему между рёбер и прощупать мерзость чужой подноготной. А что такая мерзость имелась в наличии уже ни у кого не вызывало сомнений. Сбитые в кучу полихроны смотрели на него с отвращением и среди них она, её-то взгляд прожигал особенно невыносимо; Нуи вонзала его, как раскалённую до красна арматуру.
      Быть предателем надо тоже уметь, если не в состоянии соответствовать лучше не берись, это может запросто сожрать тебя изнутри; предательство хавало и не таких, и не такие оказывались ему на один зуб. И доктор Сартрэ изо всех сил пытался соответствовать. Конечно, он готовился к подобному повороту, можно сказать, репетировал, и поэтому встретил удар более-менее с достоинством. Но дело не только в этом, здесь было ещё что-то. Не каждому дано выстоять свою роль до конца. Чтобы со спокойным видом кипеть на ветру непревзойдённой мерзостью, тут без таланта никак, и у доктора Сртрэ он, кажется, наличествовал. Жан-Поль, не уклоняясь, честно и прямо держал апперкоты и хуки направленных в него ненавидящих взоров, пока не вошёл пухленький функционер комиссариата и не переключил внимание на себя.
    - Так-так-так, что тут у нас? – ласково произнёс пухленький функционер; он лоснился всем своим довольным видом. – Попалась-таки рыбка, да ещё какая, - функционер подошёл к сбившемся в кучу футуроидам и дерзновенно ткнул туда своим пальчиком. – Вот вы-то мне и нужны. Давно хотел с вами познакомиться. Наконец-то мы встретились, ваше величество. Рад знакомству. Ух, сегодня мы с вами наговоримся, пооткровенничаем о нашем о девичьем, теперь-то вы у меня запоёте, - и пухленький функционер противно задребезжал смешком, - защебечите, как миленький, по-королевски, с коленцами.
      Но в это время произошло нечто совершенно неожиданное: голова функционера легко подлетела к потолку, оседлав гейзер рванувшей наружу крови. Казалось, всё было на мази, в полнейшем ажуре и вдруг…. Капец. И ту же начало твориться что-то вообще невообразимое: глиняные молодые люди с автоматами наперевес также начали терять свои головы, один за другим, как в цирковом представлении. Головы в балаклавах подскакивали, словно резиновые. С незабвенным звуком они отделялись от туловища и на фронтальной волне бьющей фонтаном крови возносились под самый потолок. Мужички из спецназа ещё успевали сообразить, что здесь что-то не так, но что именно понять не успевали, ибо к этому времени уже не было чем – голова резко и навсегда подрывалась с плеч.
      В это не верилось, казалось какой-то дешёвой постановкой, перформансом, ибо никак логически объяснить происходящее было немыслимо, единственно что приходило на ум: проезжий престидижитатор, анонсируя своё номер, эффектно и без спроса вклинился в ткань текущих событий.
    - Не надо, не трогайте его. Не трогайте его, - прокричала Нуи с дальнего конца вестибюля; прокричала в воздух, как будто обращаясь к невидимому фокуснику, творящему свои иллюзии из-за пыльных астральных кулис действительности. – Не трогайте его, я прошу.
      И минуя разбросанные по вестибюлю головы и оскальзываясь на лужах протёкшей крови, она подошла к доктору Сартрэ. Жан-Поль возвышался уже не так уверенно, как раньше, что-то его поколебало, заставило крепко усомниться в собственной правоте.
    - Зачем? – только и спросила принцесса; с разбитым сердцем она всё же гордо несла свой точёный аристократический подбородок.
      И в этот момент из воздуха появился сам фокусник, так неподражаемо оперирующий головами своих невольных ассистентов. Вернее, фокусников обнаружилось три: три существа, отдалённо напоминающих людей, но во всём подобные вьющимся гадам явили себя миру, вышли из глубоко законспирированных, секретных складок пространства. А ведь Нуи о них говорила, о тех из своих сородичей, кто способен иметь более трёх сущностей и с настоящим временем почти на ножах. По всей видимости, это они прорвались из будущего на помощь своему королю и отрезали кочаны голов парнишам из спецназа. А может и не они, а пресловутые нимейцы, что снизошли в нужный момент истории, чтобы подправить её неустойчивый ход. Не на злобу дня явились, а по очень важному принципиальному поводу – кто знает. Подобные нюансы сейчас мало тревожили ум доктора Сартрэ, ему было не до них, не до нюансов.
    - Зачем? – повторила свой вопрос Нуи. – Я ведь надеялась, что всё получиться, и у наших народов, и у нас с тобой. Мы ведь одно – люди.
      Доктор Сартэ стоял в окружении трупов, у некоторых из обезглавленных ещё дёргались конечности; к ногам доктора медленно подступало ползучее озеро загустевающей крови.
    - Да ладно тебе, ты ведь не всерьёз? Какие вы люди? Перестань ломать комедию. Тысячи лет одно и тоже: люди, люди, люди. Сменила бы пластинку. Мы – это разное, вода и масло, нас не смешать. Вы давно уже не люди, как, впрочем, и мы. Все мы настолько изменились, что от человека, каким мы его помним, остались одни скорлупки.
    - Я знаю, ты обманываешь себя, пытаешься таким образом оправдаться, но не нужно этого. Между нами больше общего чем может показаться на первый взгляд.
    - Опять двадцать пять. Люди-людишки, а то как же, держи карман шире. Я спал с тобой, словно с каким-то явлением природы. Ты была для меня, как ливень, который я пытался обнимать. И смешно, и грешно. Порой я вздрагивал от отвращения, словно прикоснувшись к гигантскому дождевому червю. А ты говоришь «общего». Уверен, ты чувствовала ко мне нечто похожее. Да брось ты, задрала уже, между нами ничего не может быт, у нас всё равно ничего не получилось бы. У вас больше от головастика, чем от человека, вы только боитесь себе в этом признаться. Слизни.
      И в этот момент, почти сразу за произнесённым словом, тишину вестибюля прорезал короткий и неприятный звук, не то чтобы влажный, но какой-то смазанный и приглушённый: принцесса закатила доктору Сартрэ пощёчину, словно вызывая того на дуэль. Да полноте, голубушка, какая на хрен дуэль, он ведь мелко-буржуазный интеллигент, рантье, тварь трусливая до мозга костей: проглотит оплеуху и оближется. Впервой что ли, такие всегда поджимают хвостик.
      Подошедший сзади король, обнял свою дочь за плечи и нашёптывая что-то утешительное на ухо, увёл бережно в сторонку. Странным образом в вестибюле уже почти никого не было, футуроидов и след простыл. Старый король и принцесса оставались последними, они шли мелким шагом, становясь всё более прозрачными. Он её утешал, она, покорная, давала себя увести. Они двигались по вестибюлю, как будто шли в бесконечность, постепенно пропадая в перспективе и всё более становясь незаметней. Король и принцесса медленно пропадали из вида, таяли на глазах, таяли-таяли пока не превратились в тени. Доктор Сартрэ остался один. Доктор Сартрэ и чёртовы горы трупов.