Приют имени святой Анны III

Время для Моники остановилось. Она почти не приходила в себя, лишь на какие-то мгновения сознание прояснялось, и она слышала тихие голоса, писк приборов. Потом всё снова затухало, меркло и чернело, пока бедняжка опять не оставалась одна в своей голове, в которой, как и прежде было темно, холодно и неуютно. Она не знала, что с ней, жива ли она вообще, и оказалась настолько слаба, что даже не могла говорить – да что там, даже глаза не открывала. С ней что-то делали, иногда ей было холодно, иногда жарко, а иногда и больно... Но всё это не давало возможности судить, жива она или нет, нужна она кому-то или нет. О ней все забыли? Ни одного знакомого голоса... Тогда, может быть, она уже и не жива вовсе – друзья ведь не могли её забыть! А может всё это дурной сон, мерзкий, гнусный и паршивый, который скоро кончится? И не было никогда всех этих ужасов, не было сломанного позвоночника и проститутки-матери, не было болезни, скотины Томаса и Владимира с Ласточкой?.. Моника барахталась в тяжком плену полусна, сквозь черноту которого просачивались редкие звуки живого мира.
Или их генерирует больное угасающее сознание?.. Сложно сказать.
Вот бы хоть один знакомый голос услышать в этой черноте, хоть бы кто-то позвал её, заговорил и не дал потеряться тут навсегда. Она и так уже порядочно наплуталась, что в жизни, что в собственной голове, и больше не хотела так бесцельно бродить. Особенно тут, где темно и холодно.
Хрупкая, печальная и какая-то полупрозрачная Мона лежала в постели, как подстреленная птичка. За этим беспомощным существом уже и не угадывалась маленькая милая энергичная девочка, которой когда-то была Сэд. Теперь вся боль, смешавшись со страхом, вышла наружу и полностью переменила облик девушки, и без того угнетённой своим положением. Кого-то из друзей это напугало бы, а у кого-то наоборот, спровоцировало бы приступ несоизмеримой нежности: Мона сейчас напоминала забытого под дождём на скамейке зайку из детского стихотворения. Только зайка плюшевый, поэтому он как-нибудь переживёт, а вот Моника была живой. Пока что.
— Ну, как она? — Ласточка кивнула на полупрозрачные двери палаты. Реаниматолог только отмахнулся и устало стащил перчатки.
— Это ж подруга твоя? Да?
— Угу, — кивнула Октябрина, нервно сглотнув слюну и стискивая на боках складки халата. Сзади за подол цеплялся зарёванный Олег, но высовываться не решался, помнил, чем всё закончилось в прошлый раз.
— Скажем, так... уберите отсюда ребёнка.
— Я не уйду, — мрачно объявил малыш, для верности крепче вцепляясь в материнский подол. — Я не бросаю друзей в беде.
Октябрина вздохнула.
— А можно её навестить? — попросила Ласточка, и реаниматолог согласно кивнул, чуть помедлив.
— Только недолго.
— И пришлите мне её историю.
Ласточка и Олег осторожно приоткрыли дверь, стараясь не тревожить пациентку, прошли в палату. Олег даже ботинки снял, чтобы не топать, а, что касается Октябрины, то она и так ходила в мягкой форменной обуви.
Ласточка тихо присела рядом и погладила её по волосам.
— Привет, — сказала она. Олег спросил шёпотом:
— А может, ты ей споёшь? Помнишь, как вы пели Дэннеру, и он слышал?
Октябрина покачала головой.
— Не сейчас. Ей надо поспать.

Знакомый голос! Нежный, мягкий... И где-то она уже это слышала, тоже когда была почти при смерти и в полусознании. Или это просто галлюцинации? Они за последнее время часто посещали бедную Монику, пугая и истощая ещё больше. Да нет же! Ну, во всяком случае, надо проверить. Заснуть ты всегда успеешь, а вот попробуй пересилить себя и проснуться!
Ресницы Моники задрожали, она едва повела головой в сторону сидящей рядом Октябрины и с огромным трудом приоткрыла пустые, ничего не видящие глаза. Знакомое лицо вызвало на её высохших бледных губах вымученную улыбку. Мона была рада видеть Ласточку.
Октябрина радостно улыбнулась и свободной рукой изловила Олега, который было полез на радостях обниматься.
— Ты как? Пить хочешь?
Объятий Сэд сейчас точно бы не выдержала. На вопрос Октябрины она могла только слабо кивнуть. Даже сжать пальцы для неё сейчас было неимоверно сложно, поэтому рука со множеством датчиков и катетером поверх одеяла лежала неподвижно. О своём самочувствии Моника не могла сказать ровным счётом ничего, говорить ей сейчас было тяжело. Да и в принципе самочувствие было в крайней степени паршивое, а огорчать подругу пуще того, что та видела своими глазами, Моне не хотелось. Её-то не слишком пугала смерть, а вот каково будет тем, кто к ней уже привязался...
Ласточка взяла с тумбочки «непроливайку» и помогла Монике напиться.
— Мы так испугались, — призналась она, снова усаживаясь рядом. — Но теперь всё будет хорошо, мы же вместе.
— Не все, — подал голос Олег.
— Они уехали по делам. Скоро вернутся, — спокойно пояснила Октябрина.
Моника хотела сказать, что тоже испугалась, да и в какой-то степени боится до сих пор, что она не знает, что с ней будет, чего ей ждать и чем всё кончится... А ещё она не верила в слова Октябрины о том, что всё будет хорошо. Но сказать всё это она могла только мысленно.
— Если я умру, — наконец выдавила из себя Моника с невероятным трудом, едва-едва слышно, — не грустите. Это... Должно было случиться.
Она старалась улыбаться, чтобы подбодрить друзей, особенно Олега. В конце концов, самой ей терять особо нечего, пусть и умирать тоже не шибко хотелось, когда жизнь только начала налаживаться, но тут уж выбирать не приходилось. Разве только тем, кто пытался помочь Монике, вытащить её из этой ямы, будет очень грустно потерять её. К ней ведь привязались, потому что она хорошая, в глубине души, и если её отогреть, приласкать, она ответит тем же. А теперь этот неразгоревшийся огонёчек тихонько угасал за полупрозрачными стенами палаты.
— Ну, вот ещё, — улыбнулась Ласточка. — Умереть мы тебе не дадим.
И тут нарисовался Сэм. Он был мрачен, решителен, и двумя руками обнимал скоросшиватель с историей болезни.
— Так... что здесь делает Олег?
— Я пришёл к Сэд, — упрямо насупился малыш.
— К кому?..
— К Монике. — Октябрина быстро поднялась. — Слушай, можно тебя на минутку?
И Ласточка оперативно утащила благоверного из палаты. Они остановились в коридоре.
— Слушай, — быстро начала Октябрина, пока её не успели перебить и заткнуть, — ты должен знать, что один из наших фашистов... — она запнулась: будучи убеждённым материалистом, Сэм ни за что бы не поверил в копирование людей, — сбежал. И тайно поставлял экспериментальный препарат для Моники...
Доктор нахмурился.
— Сбежал?.. От Константы сбежал? Что за бред ты опять выдумываешь?
— Дэннер сказал... — отчаянно уцепилась Октябрина, которая знала, что профессиональный авторитет для Сэма сродни священной корове.
— Ах, Дэннер. Кстати, о нём. Ты в курсе, вообще, что он сделал?
— А что? — удивилась Ласточка и уставилась на мужа во все глаза.
— Он свою семью убил. А ты возле него крутишься...
— А ты что, ревнуешь? — поддела Октябрина, и Сэм презрительно скривился.
— Это тебя-то?.. Да кому ты нужна, дура?..
— Тебе ж нужна оказалась.
— Я тебя тогда не знал.
— Не знал, а женился.
— Помолчи, дура. Этот твой Дэннер убил младенца, и я не хочу, чтобы мои дети к нему подходили. Это понятно?
Ласточка мрачно поглядела на него исподлобья и ядовито спросила:
— Уточни, будь любезен, это какие именно твои дети? Которых ты хотел абортировать без моего согласия?
Самуил Абрамович явно приготовился дать на эту шпильку гневную отповедь, но Ласточку спас Тадеуш, внезапно появившийся из соседней палаты и сходу оценивший ситуацию.
— Доктор, можно вас на минутку?.. — Он подмигнул Октябрине и бурно что-то затараторил про санитара из третьей педиатрии, а Ласточка с облегчением ускользнула обратно к Монике, думая о том, что теперь просто обязана проставиться.
Моника могла только немного повернуть голову и смотреть за происходящим через полупрозрачное стекло, слыша при этом приглушённые голоса. На какой-то миг она даже забыла о том, что Олег рядом, но когда вспомнила, то одарила его тёплым взглядом. Хотела бы она протянуть руку и погладить его по голове, но у неё не было сил. Бедная Мона вообще еле держалась в сознании и готова была в любой момент снова провалиться в беспамятство.
— Опять ругаются, — печально вздохнул малыш и перебрался к ней поближе. — И чего бы им не помириться, а?..
Тут Ласточка вернулась. Она, как обычно, ветерком пронеслась по палате, на лету успев снять показания приборов, пощупать пульс, поправить катетер и подушку, улыбнуться и попрощаться.
— Ну, я вас оставлю, у меня ещё пациенты не осмотрены. Увидимся позже. Олег, позаботишься о Сэд? И не подпускай к ней отца слишком близко.
— Не подпущу, — согласился Олег и устроился в изножье кровати.
— Не знаю, — едва слышно выговорила Моника. Ей было сложно даже голосовые связки напрячь, чтобы разговаривать не шёпотом. Ещё она по мере сил постаралась улыбнуться Олегу, но вдруг за спиной у мальчика появилась какая-то неясная чёрная тень. Мона дёрнулась, зрачки в ничего не видящих глазах расширились, а тень вскоре пропала, чтобы мелькнуть снова, но попозже и в другом углу.
В принципе, Мона понимала, что видит, лишь плод деятельности её воспалённого сознания, но другая её половина, первобытная и тёмная, паниковала и яростно звонила набат. В конце концов, от продолжительных галлюцинаций люди иногда вообще с ума сходят.
Сэд заколотило, пальцы моментально похолодели, испуганный взгляд запрыгал по всему, за что мог зацепиться.
— Олег, — голос у Моники сорвался, она закашлялась, — позови врача...
— Я мигом! — Олег испуганно распахнул глаза и молниеносно сорвался с места, так, что Монику обдало ветерком.
Тадеуш в коридоре всё ещё грузил Самуила Абрамовича, что-то толкуя про ИВЛ в ожоговом центре, и что, вот, в перинатальном на КТГ отходит штекер, а ремонтник в отпуске, а там всего-то пара движений отвёрткой, и из-за такого пустяка мучиться...
— Папа! — Олег ухватил отца за запястье обеими руками и повис на нём, как матрос, поднимающий парус. — Папа, пойдём! Пойдём скорее! Там Сэд!
— Извините, — сказал Тадеушу Самуил Абрамович и обернулся. — Уже иду.
— Скорее! — умолял Олег, волоча его за руку. — Там... я… я видел!
— Что ты видел? — затормозил доктор. Малыш прикусил язык. Он знал, что говорить о таких вещах можно только с матерью, но в волнении проболтался. Отец ведь мог переполошиться и сдать его в психушку. И всё равно не поверил бы ни за что на свете.
— Видел, что ей плохо, — нашёлся Олег. — Папа, ну, пожалуйста, ну, пойдём скорее.
Монике стало очень страшно. Когда происходит что-то необъяснимое, всегда страшно, а тут это нечто ещё и само по себе, очевидно, просто было создано для того, чтобы этот ужас нагонять. Причём создано собственной больной головой, как думалось Сэд с её материалистскими убеждениями. Но, если так дальше пойдёт, тут и Самуил должен в духов уверовать, чего уж там Моника, которая уже вполне себе свыклась с историей о путешествиях во времени. Правда... Тут вопрос стоял несколько иначе. И если от путешествий во времени приступов стенокардии не случается, то неясная чёрная тень к такой провокации была довольно близка.
— Ты, вообще, что тут забыл? — строго осведомился доктор у Олега, вставшего у изголовья кровати за тумбочкой, откуда его отковырять было довольно сложно. Отец и не пытался. Он давал распоряжения медсестре, и ему было не до Олега.
— Я её не брошу, — упрямо повторил малыш, хотя голос и дрогнул. Если у Ласточки за годы совместной жизни выработался иммунитет к своеобразной манере Сэма третировать всё, что движется, в пределах досягаемости, то Олег, ввиду юного возраста, ещё не успел выучиться держать оборону. А доктор Борнштейн слабину чуял как акула кровь.
— Выйди отсюда!
И тут случилось непредвиденное: малыш вспыхнул, насупился и... ослушался отца.
Он юркнул под каталку и прижался к стеночке.
— Не уйду, — донеслось оттуда. Вернулась медсестра с лекарствами. Самуил Абрамович терпеливо вздохнул и сменил тактику.
— Опять папу не слушаешься?
— Ты не папа, — последовал ответ. — Мой папа умер.
— Ну, знаешь, это уже чересчур, — строго сказал доктор. — Мультики смотреть не будем.
Тут он просчитался. Во-первых, Олег успел невовремя повзрослеть со дня отцовской смерти. А во-вторых – ну какие, к чёрту, мультики, когда вокруг такое творится.
— Ну и ладно, — буркнул Олег и для верности обхватил руками худые коленки. — А я не уйду.
Доктор сложил стетоскоп и махнул рукой.
— Ну и сиди.
— Ну и буду.
В дверь постучали.
— Не помешаю? — невозмутимо осведомился Гич. — На улице такой снег пошёл, в курилке простудиться можно.
Поскольку Моника ничего не ответила, шаман со свойственным ему невозмутимым видом прошёлся по палате и прищурился на неё.
— Я тут побуду, с тобой, — сообщил он. — Не возражаешь?
На Гича Моника уже не отреагировала. После увиденного ей снова стало плохо, причём непонятно, то ли просто от страха, то ли действительно от пагубного влияния духа. Подскочившая температура выбила из хакерши последние силы, которые та скопила с огромным трудом, и теперь это снова была маленькая подстреленная птичка, едва-едва дышащая и смиренно ждущая конца. Олег внимательно наблюдал за Гичем, сидя на подоконнике и болтая ногами.
— Видишь что-нибудь?
— Нет, — отозвался шаман. — А ты?
— И я не вижу. А вдруг, это тот вредный дух, ну, помнишь, который Фрейю забрал?
— Не забрал, — строго поправил Гич, — а временно вселился. Не нагнетай.
Малыш грустно хлюпнул носом.
— Не нагнетай... а если он не выселится?
— А если опять война начнётся? — поглядел на него шаман. — А если кирпич на голову упадёт? А если ещё какое-нибудь «если» приключится?..
— Ну, хватит. — Олег спрыгнул с подоконника, подошёл к спящей Монике и заботливо поправил подушку. Подумал немного и выдал: — А дай свой чип. Пожалуйста.
Шаман оторвался от изучения угла и заинтересованно поглядел на него.
— Тебе зачем?
— Схожу к автомату, куплю шоколадку. Когда Сэд проснётся, ей надо будет поесть. Я у тебя одолжу немного, а потом верну... Ну, — смущённо прибавил он, — когда-нибудь.
Гич тихо засмеялся.
— Ты лучше сходи в кафетерий и принеси ей нормальный ужин. Одними шоколадками только зубы портить.
— Говоришь как мама.
— Мне польститься?
— Ну, одну шоколадку-то можно.
— Одну можно. Держи чип.

— Офигеть! — накинулся Джейми на Гертруду. — Что это сейчас такое было?! «Нам вас порекомендовали», да так только бандиты в плохом кино разговаривают!
— Откуда мне было знать, ты ж мне ничего не объяснил... — буркнула Гертруда. Они шагали по заснеженной улице, и в неудобной обуви у обоих разболелись ноги и явно начиналась простуда. Операция была с треском провалена. Настроение ухнуло вниз до отметки «хуже некуда», Джейми вздохнул, шмыгнул носом и прикурил.
— Я думал, ты поймёшь... ну, ладно. Спросим у командира.
— А что там за шум был, когда мы уходили?
— Понятия не имею.
— И куда мы теперь? В Парадайз?
— Не. Пару дней придётся переждать где-нибудь, а то Амальтея наверняка туда своих фашистов натравит.
— Тогда поехали ко мне, — предложила Гертруда. — Правда, у меня с отоплением беда...
— Не привыкать.
Гертруда чихнула, и вдруг обиделась:
— А ты тоже хорош! Роззи... кто такая Роззи?
— Балда. Роззи – это не человек. А пароль. Дети подслушали по приказу командира. Теперь он бесполезен... в смысле, пароль, не командир. Во всяком случае, пока мы в глазах Амальтеи не реабилитируемся.