Игрид II

Доктор Маттиас Бергстём очевидно не испытывал от своего назначения никакого восторга. Напротив, весь его вид отчаянно кричал об обратном. Потухший от усталости взгляд, бесцветный голос и целая куча кофейных стаканчиков, готовая высыпаться из мусорного ведра, намекали красноречивее некуда. Посетительницу он принял довольно быстро в своём новом кабинете, ранее принадлежавшем Хейгелю, а оттого в ходе неоднократных обысков перевёрнутом вверх дном.
— Присаживайтесь, — кивнул он и осторожно опустился в кресло, держась одной рукой за поясницу. — Чем могу помочь?
Про его собеседницу в погонах можно было сказать то же самое, разве только она была моложе, и ещё могла держаться. Она села напротив, водрузила свой внушительный дипломат на колени и выдержала почти идеальную театральную паузу.
— Я здесь после ревизоров из Министерства, от них в моё ведомство пришло весьма нелестное письмо, рассказывающее о различных нарушениях, совершающихся в стенах этой клиники. Но у меня есть и другая информация, например о том, что ваш предшественник, доктор Артур Хейгель, ныне находящийся под арестом Константы, каким-то образом продолжает свою деятельность и влияет на жизнь Города. Мне доложили о рассаднике инфекций в виде стихийного неблагоустроенного захоронения в старых тоннелях метро, а также сообщили, что непосредственное отношение к этой истории имеет Парадайз и те, кто взял его под свой контроль. Спрашиваю у вас, потому что с Константой поговорить пока мне не удалось. Ах да... Забыла представиться. Игрид Янковски, полковник Комитета Расследований. Конкретно моя специфика – преступления в сфере медицины и фармацевтики.
— Рад знакомству, — кивнул главврач и дёрнул мышкой, «пробуждая» рабочий компьютер. В сферах оперативного реагирования новые технологии приживались плоховато – предпочтение отдавали старым, тем, в которых попросту нечему ломаться. Вот и компьютеры в больницах были оборудованы устаревшими во всех смыслах, зато простыми и надёжными проводными манипуляторами.
— Да, ревизоры были недавно, но я тогда ещё заведовал гастроэнтерологией... чёрт... — он скривился и неловко замер, пережидая вспышку боли. — А вот и отчёт... да, здесь тогда командовала Октябрина Борнштейн, вы можете найти её в бюджетной неотложке. Хейгель и его сообщники были арестованы третьего октября, по обвинению в... тут много обвинений, если хотите, я вам распечатаю, и доставлены в Бета-три, на данный момент ожидают трибунала... Поглядим... да. Активировались приспешники Хейгеля, согласно показаниям доктора Борнштейн (не путать с её мужем), а в метро она, и ещё одна сотрудница Константы обнаружили свалку биоматериала, нарушающую все мыслимые и немыслимые регламенты. В настоящее время этим занимается Дэннер, он отправил туда бригаду зачистки, как вы понимаете, этим ребятам не требуется разрешение градоправления.
Зашумел принтер со сломанным лотком. Доктор ловко подхватил последний лист, постучал бумагами по столу, равняя стопку, и принялся сшивать листки. Затем опечатал шнурок и шлёпнул прямоугольную печать «строго конфиденциально!»
— Мне нужна ваша подпись в журнале и в акте приёма-передачи документов. Могу чем-то ещё помочь? Если хотите поговорить с Дэннером, или Октябриной Борнштейн, то они оба здесь, в Парадайзе.
Чтобы поглядеть на документы, полковник вынула откуда-то из дипломата очки в простой прямоугольной металлической оправе, больше похожие на мужские. Видимо, у всех местных подслеповатых дам существовало странное влечение к этому типу оправ, как будто они боялись излишней женственности. Правда, такое было верно только в отношении Сэд, а вот с Игрид она сходилась в несколько другом положении: пластиковую оправу было очень легко разбить. Были они совершенно незнакомы, но, видимо, вскоре полковник Янковски докопается и до истории с подозрительным препаратом.
Внимательно перечитав всё, что её интересовало, Игрид расписалась во всех нужных местах, забрала заботливо отваленную ей кипу документов и отправилась в бюджетную неотложку в поисках доктора Борнштейн. По её сухому и совершенно безэмоциональному лицу сложно было сказать, что место это вызывает у неё болезненные воспоминания о прошлом, и не только военном. В молодости доктор Янковски сбежала из гражданской медицины на фронт, чтобы там, в груде ошмётков человеческих тел, ампутированных конечностей и стойком запахе грязного спирта, смешанного с кровью, забыть ужасное чувство бесполезности. На войне ты точно не можешь спасти каждую жизнь, на тебя не смотрят с ненавистью родственники умершего у тебя на операционном столе, ты и сам в конце концов в любой момент можешь сдохнуть. Ирония в том, что из всей бригады выжила только она. Все остальные сгинули в жарких песках. И теперь уже Игрид бежала от войны обратно в экстренную медицину: теракты, катастрофы, аварии, катаклизмы... Она ездила на площадь, где Камилла получила свои ранения, не как член следственной группы, а как врач, и до сих пор, как только поступало сообщение о подобном, Янковски оставалась верна присяге. Другое дело, что никто в таких подробностях её биографию не знал: она не рассказывала, а те, кто знал, уже давно умерли.
На входе в отделение посетительницу чуть было не сбил с ног несущийся куда-то санитар, что, впрочем, для неотложки было вполне нормальным явлением. Игрид тяжко вздохнула и принялась вылавливать хоть кого-нибудь, кто мог бы привести её к доктору Борнштейн.
— Октябрина?.. А, она к платникам полетела, скоро должна вернуться, — отозвался кто-то, пробегая мимо. Одновременно с этим доктора Борнштейн принялись требовать куда-то по громкой связи, с другой стороны кто-то орал так, без микрофона, причём, матом. Из приёмного прибежала терапевт, с криком «Где Октябрина?! У меня сложный случай!»
Возвышался над мирскою суетой один лишь Самуил Абрамович, который неспешно выдвинулся из оперблока, напевая себе под нос, и на ходу бросая перчатки мимо урны в стеночку. Перчатки шлёпнулись по обе стороны ведра, отпечатав на стеночке характерный кровавый след.
— Доктор! — вылетел следом измочаленный вусмерть медбрат. — Зашивать-то можно?
— А ты как думаешь?! — раздражённо бросил доктор и ушёл курить, напевая на ходу «Шоссе в ад» братьев Янг. Медбрат плюнул, выругался и вернулся к работе.
Да уж, идиллия. Игрид пристроилась у стены, надеясь провести в ожидании не более пятнадцати-двадцати минут, потому что старая травма быстро даст о себе знать, и выдержать ещё хоть сколько-то времени в беготне будет тяжко. Но в конце концов в данный момент она находилась в больнице, где ей в общем-то могли и помощь оказать, если вежливо попросить. Врачи ведь тоже люди и частенько бывают сапожниками без сапог: за кого не возьмись, так он либо курит, либо с убитым зрением, либо с плохими зубами, просто молящими о протезировании, либо вот такие хромоножки, как и сама Игрид. Её травма объяснялась довольно легко: ногу собирали по кусочкам после взрыва, во время которого тогда ещё старлей Янковски угодила под завал, а там оставалось радоваться, что обошлось без ампутации. Это была не единственная боевая отметина на теле Игрид, но, пожалуй, самая серьёзная, которая частенько ещё и мешала жить. Правда, если быть совсем честным, сама Игрид мешала себе жить куда больше.
Покуда она так размышляла о том о сём, двери отделения распахнулись, и внутрь влетела молодая женщина в изрядно затасканной хирургичке, в свои лучшие времена имевшей небесно-голубой цвет, ныне же помятой и застиранной. За ней поспешала давешняя терапевт. Она была низенькой и полной, и ей приходилось бежать вприпрыжку.
— Вы же понимаете, я не могу их взять, у меня всё отделение...
— Тихо! — рявкнула женщина, останавливаясь и всплёскивая руками. — Прекратите тараторить, ни фига не понятно!
Они застряли посреди коридора, в паре шагов от Игрид.
— Так, чего ж непонятного?!.. — удивилась терапевт. — Говорю вам, я не могу их взять! Вы с Дэннером там мутите, вы и разбирайтесь с энтовой чертовщиной, а у меня дети!
— Они ведь тоже дети, — напомнила женщина, но терапевт уже упёрлась.
— А я говорю, вы у нас по энтому вопросу, вот вы и разбирайтеся! — И она, воинственно тряхнув кудряшками, ткнула собеседнице в живот историями, как шпагой. И удалилась, гордо вздёрнув и без того вздёрнутый нос, с которого, тем не менее, неумолимо сползали тяжёлые очки в черепаховой оправе. Женщина вздохнула, покачала головой, и вдруг засмеялась, обернувшись к Игрид:
— Нет, ну, вы слышали, а?.. «Энтому вопросу»! Сказал человек с высшим медицинским образованием...
— Тебя тут искали, — сообщила ей дежурная медсестра, кивая на полковника.
— Ах, да?.. Прошу прощения. — Женщина, всё ещё добродушно посмеиваясь над сотрудницей, подошла и протянула руку. — Октябрина Бор... хм... Октябрина. Чем могу помочь?
Рядом с Октябриной, несмотря на всё цветущей, красивой и молодой женщиной, Игрид выглядела, как призрак войны. Высокая и худая, с будто по линеечке отрезанным каре, седая и мрачная. В противовес улыбке доктора Борнштейн уголки губ Игрид, покрытые преждевременными морщинами, были равнодушно опущены вниз. Невозможно было сказать, сколько ей лет, но вроде как хотелось дать чуть больше пятидесяти.
Гостья ответила на рукопожатие сухой и твёрдой рукой, затем представилась:
— Игрид Янковски, полковник Комитета Расследований. Собираю данные для расследования после министерской проверки. Мне необходимо с вами поговорить, и сразу предупрежу: разговор будет долгим. Уделите мне время? Или мне стоит официально вызвать вас для допроса в Комитет?
Ласточка засмеялась.
— Некогда мне по допросам кататься, у меня пациенты. Наконец-то, Комитет заинтересовался нашими мелкими проблемами. — Сказано это было не без облегчения, но и особой надежды в голосе не прозвучало. Оно и понятно: уже сам факт того, что бюрократические проволочки задержали Игрид на несколько недель, не внушал упования на защиту со стороны закона. — Я считаю, Дэннер просто обязан принять участие в нашей беседе, он во многом лучше моего осведомлён. Приходится совмещать работу с приключениями. — Ласточка, улыбнувшись, развела руками. — Но всё равно, большую часть времени я отдаю служебным обязанностям.
Беда была не только в бюрократических проволочках. Игрид этого не упомянула, разумеется, но среди государственных ведомств шла нешуточная война за финансирование, и порой даже те, кто должен помогать тебе, становились врагами. Министерство и вовсе пыталось решить все проблемы самостоятельно, иногда очень глупыми способами, а потом, когда на горизонте уже замаячит серьёзная угроза, бежали звать полковника, чтобы она пошла и в одночасье решила все созданные проблемы. В корне неверный подход, но голова, к сожалению, не кастрюля – крышку не открыть и своё не положить. Вот и приходилось расхлёбывать.
Упомянутый Дэннер уже взгромоздил на одеяло ноутбук, и уже вовсю работал. Он был бледный как свечка, и весь в испарине, а руки заметно тряслись. Но при этом продолжали так сноровисто бегать по клавиатуре, что трудно было за ними уследить. Янковски же была педантична до омерзения: она стояла в дверях в накинутом поверх формы белом халате и бахилах, ожидая, когда товарищ пациент позволит ей войти.
— ...и опергруппу, — напутствовал Владимир в передатчик. — Без опергруппы иди ты к чёрту, Генри, нужен ты мне тут. Где Изабелла, заблудилась, что ли?.. Да плевать я хотел на кордоны, я её две недели назад вызывал!.. Что?.. Ну, я же попал как-то без задержек!.. Так, повиси, вторая линия. Генерал-майор Селиванов, слушаю. Ну, слава всем богам, не прошло и года. Подтверждаю. И пропустите, наконец, моих сотрудников, не то недолго вам там останется на гражданке пиво жрать! Буду орать, вы по-другому не понимаете! Понял, жду. У вас двенадцать часов ровно. Суп с котом! Вопросы есть? Вопросов нет. Auf Wiedersehen. Так, Миллистер, слушай сюда. Сейчас ловишь файл и направляешь его Морозову... принял? Там я тебе инструкцию приложил, почитаешь. И, вот ещё, что... Минутку, я закончу, — обернулся он к вошедшим. — Где?.. Я не могу, я же в командировке, да ещё в больнице. В больнице, в командировке! В командировочной больнице. Ни на какие амбразуры я не кидаюсь, уймись. Нету их тут. Ну, пришли мне материалы дела, может, выделю время разобраться. Жду. Тут ко мне пришли, на связи. Итак, — Владимир вытащил наушник и поднялся, с видимым усилием. — Чем могу быть полезен прекрасным дамам?
— У меня есть к вам вопросы, — тихо сказала Игрид, усаживаясь на заботливо оставленный кем-то стул. — Я полковник Комитета Расследований Игрид Янковски, была направлена министерством для решения возникших здесь проблем. Меня отправили для беседы с вашим начальником, Рябчиковым, но, видимо, из-за задержки в получении информации, я сильно опоздала. Задам эти вопросы вам, но и впредь буду здесь частым гостем.
Янковски была похожа на робота. Даже Мэдди в её старом теле больше походила на живую, чем сидящий перед Дэннером полковник. Казалось, что даже шрамы у неё на теле – а видимы были как минимум два, на лице через переносицу и на правой руке от хирургического шва – подчинялись уставу и каждое утро проходили процедуру построения.
— В основном я хочу прояснить ситуацию с подпольной лабораторией Артура и подземным стихийным захоронением. Если есть ещё какие-то факты, я приму к сведению. Это всё мой непосредственный интерес.
— Все хотят. — Владимир отмахнулся от помощи Ласточки и упрямо вернулся в кровать самостоятельно, задохнувшись от немедленной болевой вспышки и едва не отключившись. Октябрина философски вздохнула и поправила подушку. — Эти ребята похищали людей в качестве биоматериала. Они изучали редкие заболевания, такие, к примеру, как у нашей Сэд...
Взгляд у Игрид сверкнул чем-то недобрым, как только она услышала это имя. Остальное её больше не интересовало.
— Дэннер, она не в курсе, — ввернула Ласточка и пояснила: — Он имеет в виду аутоиммунные. Однако помимо них, у Хейгеля было много другой работы.
— В том числе, Морена, — Владимир, памятуя недавний опыт, на сей раз разумно проявил осторожность, позволив Октябрине помочь. — Потом ещё всякие трансплантации, и прочая биомеханика.
— Даже покойников оживляли, — снова вмешалась Октябрина и вздрогнула, вспомнив кадавра со шприцем. — Ну, ещё у них были разные мутагены... в общем, широкий спектр. Хейгель держал в заложниках здешний персонал, в основном, похищая родных и близких. Если работаешь на него – им ничего не грозит.
— Но это просто манипуляция. Её дочь он инфицировал, например, кроме того, производственные смерти никто не исключал – погибла Найда Полански, при осмотре инфицированного Мореной. Тот был Артуровой собачкой – поставлял местным торчкам свежеразработанный кайф. Сам не пробовал, и точно не скажу, однако вам, вероятно, будет интересна динамика странных и удивительных смертей среди его целевой клиентуры. Я тут много любопытного нашёл, пока валяюсь.
Ласточка сжала его плечо, останавливая рассказ – слишком много информации. А ведь это только малая её часть.
— Давайте пока остановимся на этом. Вы поговорите, а я пока вернусь к работе, у меня там очередь скопилась. Скоро вернусь.
Она вышла. Дэннер проводил её взглядом, как показалось Игрид, не без сожаления.
— Ладно... спрашивайте. А то, правда, слишком всего много, я так до вечера могу болтать.
— Сэд? — переспросила полковник, нехорошо прищурившись.
Странно, но врач и специалист по расследованию медицинских преступлений знал о таинственном фантоме с колоритным прозвищем, который наделал много бед даже в её родном Комитете. Более того, Камилла, с которой Янковски воевала чуть ли не лично, тоже готова была голову оторвать этому неизвестному человеку, в своё время уведшему у ЕМС целую базу со всеми зарегистрированным у департамента экстендами. Добавляло остроты ситуации ещё и то, что отношение к Константе было тут у всех в округе неоднозначным, если не сказать, что предвзятым. А тут получается, что они опасного хакера пригрели!
— Это кузина моей жены, — невозмутимо кивнул Дэннер. — Вообще, она Саида, но мы её так сокращённо зовём. Бедняжка тяжело больна с рождения, и почти не приходит в сознание. Что ни день, то реанимация... — он вздохнул. — Что вас ещё интересует? Про Хейгеля и компанию, или, может, про меня, раз пошла такая пьянка? Хотя, про меня, могу поспорить, вы всё знаете. Страшный убийца, маньяк, учредитель массового геноцида, и всё такое прочее. — Тут Владимир хитро прищурился. — Правда же?

От Ласточки не ускользнула перемена настроения. Внешне Игрид профессиональной невозмутимости и собранности не утратила, но её энергия, сухая и жёсткая, как старая доска, вдруг полыхнула острой вспышкой, так, что у Октябрины потемнело в глазах. Она впилась пальцами в плечо Владимира, в расчёте, что он остановится, но он, кажется, и сам всё понял, может, по языку тела, или взгляду... неважно. Она ни минуты не сомневалась, что с ним всё будет хорошо. По крайней мере, не будет же он опять рвать швы.
В коридорчике дожидался Иммануил. Одетый в аккуратный белый халатик и кеды, такой чистоты, что резало глаза.
— Я Доктор Красавчик, — поклонился он Ласточке, весело сверкая чёрными глазами. — Я буду с вами работать.
Октябрина вздохнула и, шагнув вперёд, быстро открепила именную табличку и спрятала в карман.
— Таких имён не бывает, и к работе я тебя не допущу.
— Ну-у, — огорчился чёрт. — А можно я тогда буду Доктором Милашкой?
— Нет. Никаким ты доктором не будешь. — Ласточка, быстро оглядевшись, потащила его по коридору. — Тебя никто не видел, надеюсь?
— Здесь? Нет пока.
— А зачем пришёл?
— Я с отчётом. Но там эта тётка с неухоженными волосами, я и не стал заходить.
— Она из Комитета. — Октябрина втащила Иммануила в бывший кабинет Артура и толкнула на диванчик. — Посиди пока тут, а я скоро за тобой вернусь.
В смотровой дожидались двое детишек. Мальчик и девочка. Девочка на вид лет шести, с двумя светлыми хвостиками, скучающе разглядывала кабинет и болтала ногами. Мальчишка – кучерявый трёхлетний бутуз, с большими, тёмно-карими, как у Иммануила глазами, тяжко вздыхал. При виде Ласточки дети хором протянули:
— Здравствуйте, доктор!
— Здравствуйте, ребята. — Октябрина, улыбнувшись, сменила халат и принялась мыть руки. — Ну, приступим? Кто первый?
— Я, — вызвался мальчишка. И весомо прибавил: — Потому что я мужчина!
— Точно, — согласилась Ласточка, натянула перчатки и, взяв стетоскоп, ощупала мужчине лимфоузлы. Они были расширены, а сам малыш слегка задыхался и явно температурил – щёки у него разрумянились, а глаза лихорадочно блестели. — Ну, — Ласточка отстегнула лямки джинсового комбинезона и подняла кофточку, чтобы послушать сердце и лёгкие, — и где же ваши родители?
— Заболели, — ответил мальчик, старательно сопя мокрым носом.
— Давно?
Девочка вздохнула.
— Давненько.
— И вы сами сюда пришли? — удивилась Ласточка, опуская руки на колени.
— Идти далеко, приехали на поезде.
— Так... на поезде, значит. — Октябрина распаковала шпатель. — Открой рот. А родители вас отпустили одних?
— Не-а. — Малыш щёлкнул челюстью, возвращая её на место. — Они плохо себя чувствуют.
— Это понятно... Ладно. — Октябрина быстро заполнила карту, направления на анализы, и принялась звонить в инфекционное.
— Доктор, а вы нас положите в больницу?
Ласточка машинально обернулась и – встретила взгляд больших ясных голубых глаз. В уголках которых вдруг мелькнула едва заметная чернота, будто соринка. Сердце забилось быстро-быстро, а пальцы похолодели.
— У тебя полис с собой?
— Что с собой?
— Как тебя зовут?
— Эмма...
Ласточка распрямилась и принялась машинально массировать виски, стараясь успокоиться.
— Так... Эмма. Расскажи-ка мне, как ты себя чувствуешь? Что болит?
Девочка плюхнулась на скамейку, смешно встряхнув хвостиками.
— Ничего не болит, доктор. Только холодно.
Пиликнул термометр.
— Тридцать четыре и два?! — Ласточка изо всех сил старалась сохранять спокойствие.
— Ну, да, — простодушно кивнула Эмма. — Вначале поднялась высоко, а теперь холодно.
— И... — пульс тридцать семь ударов в минуту. Давление не мерилось вообще – что отнюдь не удивительно, с такой частотой сокращений миокарда. — А голова не кружится?
— Немного. — Девочка даже не зажмурилась от направленного в глаза света. Рефлексы работали лишь частично.
— И даже голова не болит? — Крохотные чёрные точечки в самых уголках глаз. Как вкрапления гнили.
— Немножко. Доктор, а я заболела? Да?
— Заболела... — Октябрина отошла, неловко сковыривая перчатки. Её колотил озноб. — Дэннер... у меня ещё двое. Шесть и три года. Кажется, это она. Морена. Но странно. Они оба в ясном уме и твёрдой памяти. Какой-то другой штамм? Я... понимаешь, я не могу. Они совсем малыши... — Октябрина стиснула зубы, останавливая горячий ком в горле. — Что делать, командир? Что с ними такое?
Дэннер помедлил.
— Температура?
— Низкая. Они как лягушки в гибернации – холодные, рефлексы замедлены, сердце едва бьётся.
Она услышала нервный судорожный вздох на том конце провода.
— Всё понятно.
— Что понятно?!
— Они – как я.