Игрид III

Вот про старую доску было в точку. Игрид бы, наверное, даже не обиделась, если бы ей высказали это в лицо. Её вообще довольно сложно было обидеть, это не удавалось даже очень острой и несдержанной на язык Камилле, швыряющейся различными оскорблениями, аки картечью. Хотя ни одной настоящей словесной перепалки у этих милых леди ещё не было – не позволял профессиональный этикет.
Игрид в версию с кузиной поверила слабо – слишком уж подозрительное совпадение – но вынуждена была отступить.
— Про вас я знаю достаточно, это да, — она иронично улыбнулась, — поэтому хочу поговорить о том, что касается дела. Расскажите мне про Артура и его проделки, так мне будет, от чего отталкиваться в расследовании.
И всё было бы прекрасно, если бы под конец беседы в палату к Владимиру не явилась госпожа директор, такая же бледная и едва стоящая на ногах, но чуток более бодрая, чем товарищ генерал-майор. От нафталинового вида Игрид, сидящей на табуретке подобно восковой фигуре, у Камиллы перекосило лицо, и она это даже не скрывала особо, элегантно крабиком протискиваясь мимо полковника и совсем неэлегантно плюхаясь на край кровати.
— Госпожа директор, — удивлённо вскинула брови Янковски, — и вы здесь?
— А як же ж, — фыркнула Камилла с характерным польским «пше». — Я, в отличие от вас, по местам происшествий мотаюсь, не в кабинете кубинские сигары курю.
— Курение вредит здоровью, — подметила Игрид, — а вы злоупотребляете.
— С моей работой немудрено.
Полковник Янковски в этот раз проявила максимум профессиональной сдержанности, поднялась с табуретки, поправила халат и сказала Владимиру:
— Что ж мы обсудили достаточно, я удалюсь на обработку и проверку информации. Чуть позже приду снова. До встречи, генерал-майор.
— До свидания, полковник. Рад был помочь расследованию.
— Что эта старая перечница тут делает? — полушёпотом спросила Камилла, наклонившись к Дэннеру.
Но то ли у Игрид был первоклассный слух, то ли Камилла не рассчитала громкость голоса, но полковник тут же развернулась по команде «кругом» и уставилась на Гданьски таким жутким взглядом, что та аж позеленела, и её, кажется, немедленно затошнило.
— Я на два года старше вас, госпожа директор. Держите себя в руках.
И тут даже у Камиллы, за которой обычно не заржавеет, челюсть отвалилась и с бряцанием покатилась по больничному кафелю. Причина такого ошеломления была проста: Камилле в прошлом месяце исполнилось тридцать два.
Владимир незаметно пожал её руку за складками одеяла и улыбнулся:
— Её Комитет прислал после неудачной ревизии, — сообщил он Камилле, когда Игрид вышла. — Интересуется преступлениями Хейгеля, и нашими, за компанию. Я, похоже, всю малину только что зашухерил, и за это пулю получу. — Владимир махнул рукой. Камилла вряд ли была ознакомлена с песенками двадцатого века, но в целом смысл был ясен. — Ну, а у тебя как дела? Как раны?
Камилла сидела в ступоре, до тех пор, пока её за руку не взял Владимир. Она очнулась, как от обморока, сглотнула судорожно и, уставившись на Дэннера огромными синими глазами, которые на бледном лице казались неестественно большими и блестящими, выпалила:
— Нет, ну ты её видел?! — у неё аж дыхание перехватило, она закашлялась, и её чуть не вывернуло наизнанку. — Ей тридцать четыре! Я думала, ей лет шестьдесят... мне стыдно теперь, — Камилла виновато опустила голову и неуютно заёрзала на одеяле – сидеть ей ещё было сложно, как и, в принципе, передвигаться, но директриса ускользнула из палаты, воспользовавшись отлучкой Ласточки.
Дальше мирному диалогу развиться не дал встревоженный звонок последней, и пока он шёл, Камилла не мешала, и пусть до конца в происходящее не въезжала, уже заподозрила что-то мерзкое.
— Чего там уже? Опять надо мир спасать? — спросила Гданьски, когда в палате повисла тревожная тишина.
— Ну, почему ж опять, — Владимир какими-то деревянными движениями взял с тумбочки кружку с водой и принялся пугающе-медленно пить. — Как обычно. Чёртов мир так и стремится шарахнуться в очередную пропасть, а мы успевай оттаскивать его за шиворот. — Рука у него тряслась, и Камилла слышала, как кружка стукается об зубы. — Ничего нового, фигли.
— Владимир! — потребовал передатчик голосом Ласточки. — Я понимаю, что тебе плохо, но возьми себя в руки! Без тебя этот вопрос не решить.
— Конечно же, понимаешь, ни капли не сомневаюсь! — зашипел Маэстро. — Детишек изолировать. Всех, с кем они могли контактировать – на карантин...
— Они сказали, что приехали на поезде.
— Твою мать! — Кружка с грохотом врезалась в батарею, а сам Дэннер скорчился от резкого движения. — Так... — он перевёл дыхание. — Отследи как можно больше народу, хотя бы здесь, в Парадайзе. И я ввожу карантинные меры. Ясно? Чего молчишь?
— Слушай... мы же не будем...
— Нет пока. Мы не знаем, опасны они или нет. Я же не заражаю никого. Возможно, у них есть шанс.
— А возможно, и нет.
— Возможно, и нет. Изолируй их, позаботься о ближайших контактах и жди меня. Янковски пока ни слова, если Комитет узнает, он будет нам очень сильно мешать. Вряд ли полковник будет на нашей стороне.
Дети напряжённо следили за Ласточкой. Она заставила себя улыбнуться и обернулась.
— Что ж. Сейчас мы с вами пойдём в палату...
— Ну-у-у, — заканючил мальчишка, — я не хочу в больницу!
— Кто ж хочет. А вылечиться ты хочешь?
— Хочу, — грустно согласился малыш.
— Точно, что не будет, — вздохнула Камилла, очень желая, но боясь при этом прикоснуться к Владимиру: он сейчас напоминал незаизолированный провод, который мог здорово шибануть током. Однако когда Дэннер успокоился, Камилла, кряхтя и матерясь, подобрала кружку с пола, сходила, помыла её и вернула на тумбочку, а затем всё-таки набралась смелости легонько коснуться руки Владимира.
— Слушай... Раз уж я вляпалась в это всё, то позволь пока быть рядом. Просто хочу помочь. И... Кто такой Сэд? Я не первый раз о нём слышу, и очень уж сильно он мне напоминает одного старого знакомого... Не моё это дело, конечно, но у меня к нему есть несколько вопросов.
Владимир помедлил немного.
— Она – наш друг. — Он вдруг вздрогнул и машинально схватился за сердце. Дыхание сбилось, и Дэннер бессильно откинулся обратно на подушку.
— Что случилось? — спросила Октябрина. — Что с тобой?
— Не знаю... я не знаю. Ч-чёрт... — Дэннер стиснул голову руками.
— Час от часу не легче, — сердито прокомментировала Ласточка. — Дыши, слышишь?
— Не... не могу... извини... — Дэннер, правда, задохнулся и застонал.
Ласточка остановилась, быстро размышляя. И тут маленькая ладошка скользнула в её ладонь.
— Что-то случилось? — заботливо спросил мальчишка. — Кому-то плохо?
Октябрина очнулась.
— Это ведь больница. Нам сюда. — Она кивнула на лифт.
— Эй, ты чего это? — испуганно подпрыгнула Камилла. У довольно молодого мужчины на ровном месте вдруг начались проблемы с сердцем, и её это порядочно напугало, хотя бы потому, что сама она никак не могла помочь. — Я врача позову, хорошо? — Камилла легонько коснулась лба Владимира, на котором выступил холодный пот. — Ты только держись!
С невиданной для раненого прытью Гданьски выскочила из палаты и почти сразу наткнулась на кардиолога, милую женщину, которая присматривала за самой Камиллой в реанимации уже не в первый раз.
— Пациенту плохо! — встревоженно залепетала она, хватая врача за рукав халата.
Камилле стало очень мерзко от того, что сама она никак не могла помочь Владимиру ввиду отсутствия нужных знаний и квалификации, и, казалось бы, это больница, здесь есть те, кто поможет и всё устроит, но винить Камилла конечно же продолжит себя. Это была её святая обязанность, практически такая же, как отлавливать взбесившихся экстендов.
Точно такая же, как и у Владимира.
Кардиолог отреагировала профессионально-скоро, и вот они уже вернулись в палату, где пациент уже успел добраться до кровати, а вот влезть на неё, похоже, не сумел, так и сидел на полу, уткнувшись в одеяло.
— И часто это с вами? — осведомилась кардиолог, плюхаясь напротив и начиная беглый осмотр.
— Нет... простите... — проскрипел Дэннер, на сей раз хватаясь за голову.
— Ясно, — кивнула женщина, вызвала медсестру и назначила какие-то уколы, после чего прибежали два дюжих медбрата и совместными усилиями уложили пациента на кровать. Он почти не сопротивлялся.
— Ну, как? — тревожно заговорила Ласточка. — Я скоро к вам приду, держитесь.
Детей она разместила в бывшей палате Софьи. Здесь была уютная обстановка, книги, пианино, а главное – надёжная стальная дверь с кодовым замком.
— А почему мы здесь? — Эмма печально оглядела свою новую тюрьму. — Я думала, мы будем с другими ребятами...
— Потому что это может быть заразно, — пояснила Октябрина.
— А-а. Когда я болела коклюшем, меня тоже заперли. И дали паровозик с цветными шестернями. А когда выписали, паровозик сожгли. — Девочка вздохнула и принялась исследовать стеллаж. — Смотри, игрушки!
Попрощавшись с юными пациентами, Ласточка надёжно заперла дверь, обернулась и... нос к носу столкнулась с Катчинским.
— О, привет, — сказал Вадим, побледнел и повалился на пол.
— Привет, — отозвалась Ласточка и склонилась над ним, не успев подхватить.
В общем, Спичка оказался относительно здоров – во всяком случае, внешних повреждений на нём не обнаружилось. Только уж очень высокое давление и частый пульс, обычное дело при гипервентиляции. Он ведь долго находился в условиях с пониженным содержанием кислорода, и ещё не успел адаптироваться.
— Ты как? — Октябрина похлопала его по щеке. — Не раненый?
— Нет, — хрипло заверил Вадим и попытался приподняться. Не преуспев в этом, он ухватил Ласточку за руку и, притянув к себе, сообщил ей на ухо: — Я их не поймал. Они от меня ускользнули. Будь осторожнее. Они... вашу подругу украдут. Её надо охранять. Скажи Дэннеру.
— Непременно скажу, — вздохнула Октябрина, привычным движением включая передатчик. — Пришлите кого-нибудь в подвал, тут наш охотник за привидениями вернулся.
— Это Гич, что ли? — хихикнула Элеонора.
— Я у Сэд, — отозвался шаман.
— А где командир?
— Не знаю, только что тут был.
— Мне нужна помощь, — повторила Ласточка. — Тут Вадиму плохо.
— Хорошо, ждите меня, — сказал Гич и отключился.
Камилла пристроилась у стеночки и усиленно прикидывалась ветошью, пока все манипуляции с Дэннером не закончились. Она, кажется, ещё больше побледнела и снова начала неестественно клониться вправо, а когда все вышли, снова тяжело плюхнулась в ногах у Владимира, инстинктивно зажимая ладонью разошедшиеся жгучей болью швы. Дурацкая привычка: винить себя во всём, даже в том, к чему ты физически не имеешь никакого отношения, ни прямого, ни косвенного. Камилла лишь имела несчастье оказаться не в то время ни в том месте, а ещё вдогонку грызла себя за то, что Немирову с Дэннером пришлось её спасать – дело едва до перитонита не дошло, на следующие сутки она бы, вероятно, уже умерла. Вообще Гданьски никогда не отличалась крепким здоровьем, скорее наоборот, напоминала болезненную барышню из романов Галантного Века, которая падала в обморок при виде слишком ярких бриллиантов, но с той лишь разницей, что эта самая барышня наперекор стереотипам ловила преступников, носила бронежилет и курила, как паровоз. К слову, непреодолимое желание взяться за сигарету мучило Камиллу всё то время, что она провела в стенах Парадайза, и было, собственно, первой мыслью, пришедшей в голову, как только её вывели из аменции. Но сейчас, как ни парадоксально, курить уже совершенно не хотелось.
Камилла со вздохом заправила за ухо прядь непослушных вьющихся волос и неловко протянула руку, чтобы коснуться тыльной стороны ладони Владимира. Безо всякого подтекста, просто чтобы немного подбодрить.
Тому, видимо, вкололи успокоительное, причём, довольно сильное – Владимир замолчал и невидяще уставился в потолок. Зато перестал хвататься за сердце. Передатчик надрывался виброзвонком, однако ответить на него без голосовой верификации бы не вышло, и он всё продолжал гудеть, пока окончательно не разрядился.
Камилла тяжело вздохнула и вдруг резко осознала, что чувствует себя бесконечно слабой. И в смысле физической слабости, и в смысле морального бессилия. Она устала от ран, швов, больничного потолка, сигарет и затёртого броника, от незакрывающейся форточки, остеклённого лифта и пустого холодильника, от одиночества и вечного отрешения, от закрепощенности, комплексов и душевной боли. Захотелось заплакать как маленькому ребёнку, свернуться в комочек, и чтоб потом пришла мама, погладила по голове, дала в руку леденец на палочке и с бесконечно заботливой улыбкой произнесла заветную фразу: всё хорошо.
Только вот мамы больше нет. Её нет уже очень давно, она умерла при родах, и Камилла даже никогда не слышала её голоса на записях, а фотография осталась только со свадьбы. Высокую стройную девушку в белом кружевном платье и с горящими радостью синими глазами тоже звали Камиллой, отец дал осиротевшей в день своего появления на свет девочке имя матери, и она действительно оказалась очень на неё похожей. Правда, какой-то особенной родительской любви Камилла никогда не видела, и это обстоятельство тоже наложило свой отпечаток.
— Не против, если я тут прилягу? — полушёпотом спросила Камилла, наклонившись к Владимиру, таким тоном, будто была его домашней кошечкой. И, не дождавшись разрешения, аккуратно пристроилась рядом, бережно взяв его руку зачем-то.
Вадима в итоге вернули в палату, а Ласточка, убедившись, что с ним всё относительно хорошо, отправилась навестить Монику.
В суматохе она совсем позабыла про Иммануила, но чёрт оказался не из тех, кто будет спокойно дожидаться, пока про него вспомнят. И первым делом выскользнул из кабинета и направился к Владимиру.
— У-у, прескверно, — констатировал он, оглядев товарищей. — Людишки такие хрупкие, прям, непонятно, как вы живёте. А у тебя токсический бронхит, — сообщил он Камилле. — Но с этим я, пожалуй, могу помочь. А этот?..
Иммануил склонился над Дэннером, и вдруг – щёлкнул его по лбу длинным пальцем. Владимир резко выдохнул и распахнул глаза.
— А ты здесь откуда? Камилла, а с тобой-то что? — немедленно завёл он, но чёрт шикнул на него.
— У тебя была паническая атака, которая привела к сердечному приступу, — уведомил он Дэннера, заботливо протягивая кружку с водой. — Будешь так и дальше марафонить – даже я тебя не спасу.
Камилла успела задремать, но по профессиональной привычке подскочила тут же, как услышала посторонний голос. Правда, очень быстро успокоилась, когда узнала в пришельце того самого персонального чёрта.
— Спасибо, — беззлобно вздохнула начальница департамента, неловко поднимаясь на трясущихся руках. — Америку не открыл.
Камилла тут же как по заказу зашлась надсадным кашлем и снова едва не вывернулась наизнанку, но сдержалась, хоть и лицо у неё заметно позеленело. Уходить из палаты Владимира ей почему-то не хотелось, невзирая на холод – без одеяла она мёрзла, а места на койке было маловато.
— Э-э, да ты совсем, — протянул Иммануил и заботливо погладил Камиллу по голове, как маленькую, отчего пожар в грудной клетке внезапно погас, а воздух с готовностью проник в лёгкие. — Так-то лучше.
— Значит, ты вот, как можешь, — прищурился Владимир. — Не пробовал применить способности на благо человечества? Целая больница возможностей в твоём распоряжении.
— Нельзя, — строго сказал чёрт. — Я не могу лечить всех просто так. Конкретно с вами двумя у меня сделка, и, если вы умрёте, то кто выполнит условия? Буду прыгать по Парадайзу как Иисус да исцелять всех направо и налево – меня развоплотят раньше, чем ты успеешь сказать мне «реквием». А меня жалко, потому что я красивый.
— Иисус реальный персонаж?! — брякнул Владимир. После волшебного излечения Камиллы он, будучи убеждённым атеистом, уже был готов поверить во что угодно.
— Ну, да, — удивился Иммануил. — Был один Иисус, всё мутил восстание против римской власти, но его быстро вычислили и казнили в назидание. А если ты про божественные способности, так это выдумка всё. Манипуляция народным сознанием. Ловкий парень был, хотя мятеж бы ему всё равно не удался...  — Чёрт зевнул. — Ладно, вас новости из приюта интересуют, или как?
— Интересуют, — кивнул Владимир.
И если лёгкие Камиллы стараниями Иммануила несколько пришли в норму, то мозг рисковал сломаться прямо тут же. Она же была скептиком до глубины души, ни грамма не верила во всякую мистику, как настоящий служитель закона, а потому так и застыла на дрожащих руках в полном недоумении.
Правда, выйти из оцепенения пришлось почти тут же, потому что Иммануил собрался вещать о деле. Камилла ожила, синхронно с Владимиром выдав:
— Интересуют.
Всё-таки, даже здесь она всё равно находилась на службе, и наличие больничной пижамы вместо уставной формы или привычной одежды никак не снимало с неё обязанностей перед человечеством.
Иммануил чрезвычайно оживился, плюхнулся на кровать посерёдке и обнял обоих за плечи.
— Я записал для вас кино, — скромно потупился чёрт, изящно встряхнул запястьем, чтобы часы съехали на кисть, и ткнул маникюром в сенсорный экран, отчего на противоположной стене развернулась проекция. И Владимир увидел себя... то есть, конечно, на самом деле Иммануила в виде себя. Рыженький мальчуган сидел в мягком кожаном кресле в кабинете Амальтеи, и болтал ногами. Директриса процокала на каблучках к столу, взяла оттуда хрустальную креманку с пудингом и торжественно вручила мальчишке.
— Угощайся. Как тебя зовут?
— Вовкой... — мальчик подозрительно покосился на лакомство и стиснул креманку худыми жилистыми руками. Амальтея стучала по клавиатуре, быстро заполняя анкету.
— А фамилия твоя?
Мальчик, поразмыслив, сунул ложечку в рот.
— Фамилия у тех, у кого батька, а я сам по себе, тётя.
Директриса вздохнула и строго поправила:
— Я тебе не тётя, а госпожа директор.
— Диктор так диктор, — пожал мальчик острыми плечами, — это как скажешь, тётя.
— Я вошёл в роль? — прошептал чёрт Владимиру на ухо.
— На все сто, — ответил тот.
— Так... откуда ты?
— Из мамки.
— Веди себя прилично.
— А я не веду?! — мальчик распахнул изумрудно-зелёные глазищи и чуть не подавился угощением. Закашлялся, утираясь рукавом грязной куртки.
— Ладно-ладно... — поморщилась Амальтея. — Я про географическое положение тебя спрашиваю.
— Графическое – это не ко мне, — со знанием дела мотнул головой ребёнок. — Вот, Мишка с Рабочей знаешь, какие графики чертит – закачаешься!
— Владимир!..
— Я Вовка. — Мальчишка доел пудинг и принялся некультурно вылизывать креманку, строго глянув на директрису: — Не мути.
Губы Камиллы искривились в усмешке, но благодаря специфике профессии такое действо не оказывало на неё никакого влияния, разве только вызывало тихий смех. Она, разумеется, легко поверила, что в детстве Дэннер вёл себя именно так – у него был довольно специфический типаж дворового пацанёнка, с которым госпожа директор довольно часто сталкивалась по работе.
— А неплохо, — присвистнула она. — Портретное сходство потрясное, — она снова закашлялась, но уже не так тяжко. — Ну так, и что в итоге ты узнал? Не буду говорить, что зря тут валяюсь, я сама вляпалась в эту историю, но всё-таки интересно, что за осиное гнездо мы разворошили, хоть оно и не в моей компетенции. В конце концов, там иногда беглые преступники прячутся, прям как Джеки. А мне не хочется снова приезжать сюда с огнестрелом в брюхе.
— Вот видишь, — обиженно проговорил Иммануил, обернувшись к Владимиру, — а ты меня совсем не ценишь!
— Ценю-ценю, — заверил Дэннер, которому не хотелось отвлекаться.
— Нет, не ценишь, — гнул своё всерьёз обиженный чёрт. — Ты меня ни разу не похвалил!
— Мы можем заняться делом?! — не выдержал Дэннер.
— А мы чем занимаемся. Смотрите дальше.
Проекция вновь ожила, и Амальтея опять застучала по клавишам.
— Хорошо, — сказала она, заполнив анкету. — Подожди немного здесь.
Директриса вышла, и мальчик остался один. Впрочем, не прошло и десяти минут, как в комнату вошли двое незнакомых людей в масках. Иммануил подобрался.
— Начинается, — сообщил он.
— Пошли, — сказал один. Он был высокий и сильный, и рядом с ним мальчишка казался хрупким котёночком. Здоровяк без труда обхватил худое детское плечо ручищей и выдернул мальчика из кресла.
— Больно!
— Заткнись.
Они вышли и направились в сторону той самой пожарной лестницы, где Владимир беседовал с Марселой. Спустились вниз, пересекли заснеженный двор и вошли в уже знакомую дверь с торца, куда не так давно входила и Мэдди, когда искала Ласточку.
Охраны в квадратной комнате прибавилось после визита Мэдди – теперь там дежурили нормальные люди и даже парочка нормальных андроидов, Камилле незнакомых. Во всяком случае, они нигде не засветились, а выглядели вполне презентабельно. Не чета предыдущим охранникам. Даже Артур, оказывается, способен учиться на собственных ошибках.
Иммануил и его провожатые спокойно проследовали мимо, пройдя поочерёдно биометрическую верификацию, голосовую, даже сдали кровь на анализ – из-под сенсорной панели выстрелила длинная тонкая игла – и набрали сложный пароль. И оказались в научном центре.
— Мы куда? — через два шага на третий вопрошал мальчишка. — Я на уроки опоздаю из-за вас! Я не хочу в первый день хватануть пару!..
Маски молчали.
— Я жрать хочу! — сменил тактику мальчик. — Трудно учиться, когда брюхо от голода подводит... Дикторша сказала, что у вас тут детей кормят! Давай хлеба, не то сбегу!
— Заткнись! — не выдержал конвоир. — В ушах от тебя звенит уже!
— У меня тоже звенит! Потому что вы детей не кормите!.. Ай!.. — Здоровяк, наконец, потерял терпение и пребольно дёрнул мальчишку за ухо. — Не смей, дядя!
Они шли по длиннющему коридору, по обеим сторонам которого тянулись камеры. Одноместные, зарешеченные, такие тесные, что помещались в них только узкие железные койки, да примитивные санузлы, от стенки до стенки полтора шага. Некоторые были обитаемы, но большая часть пустовала. Из одной камеры на пришедших уставился мутант с непропорционально-большой головой, в другой кто-то надрывался криком в темноте... Шли недолго. Вскоре провожатые остановились напротив очередной решётки. Она открылась со скрежетом, после чего конвоиры втолкнули ребёнка внутрь, заперли дверь и удалились.
— Тюряга? — удивился Владимир. — Я думал, у Амальтеи более изящные методы.
— Да щас, — усмехнулся Иммануил, извлекая из небытия здоровенное ведро с попкорном и принимаясь хрустеть.
— Это всё? — Дэннер смахнул крошки.
— Ты можешь проявить терпение? Это тебе не бар – заказал-выпил!
— Это лишняя информация.
— Это саспенс!
На экране пленник улёгся на жёсткую койку и дождался, пока все ушли. Потом вдруг раздвоился. Один мальчишка остался сопеть на кровати, второй поднялся и деловито огляделся. Голограмма, сообразил Дэннер. Но как он это сделал – с него же сняли часы?..
Мальчик скользнул к решётке, вытащил из-за уха пару отмычек и фантастически-быстро вскрыл замок. С такой скоростью замки не вскрываются обычно, и Владимир сильно заподозрил, что Иммануил, как всегда, рисуется. Чёрт гипотезу немедленно подтвердил, подмигнув ему в объектив, и зайцем припустил по сырому коридору, слегка заносясь на поворотах. Достигнув стальной двери на выходе, он просто шагнул в сторонку и мимикрировал под бетонную стену, видимо, включив отражатель световых волн, также непостижимым образом сохранившийся. Дэннер одобрительно хмыкнул.
— Погодите, — вдруг встряла Камилла. — У вас Мэдди же вроде как туда лазила. Так чего вы её не расспросили? Она же хорошая девочка, тем более, если она с вами дружит.
Конечно, всего Мэддисон не могла знать, но хоть какая-то информация в её голове была, а это уже плюс и выгода, тем более, в случае полного незнания.
— Потому что у Мэдди бы не было вот такой записи, — пояснил Владимир. — Нам нужны доказательства, рассказы к протоколу не пришьёшь. Мы же дирекцию приюта обвиняем, а не опять Артура. Требуется документальное подтверждение, что Амальтея использует своих подопечных. А ещё хорошо бы доказать, что она их таковыми делает из вполне благополучных детей. Наверняка цепочка тянется до ювенальной юстиции.
— Ой вэй, — всплеснул руками Иммануил. — Сам додумался, али подсказал кто?
— Тебя в средневековом порту воспитывали? — полюбопытствовал Дэннер. Чёрт внезапно сник.
— Уж и пошутить нельзя, — буркнул он.
— Ну-ну, — прищурился Владимир.
— Ну, — Камилла несколько смутилась, понимая, что её слова сейчас могут, пожалуй, даже спровоцировать его, — вообще-то была. И у старой её модели, и у этой есть такая опция, уж не знаю, в каком виде она туда лазила. Не про запертых в клетке детишек, это да, но вот это вот всё... Хотя кого я учу, — она вдруг помрачнела, с кряхтением поднялась. — Я покурить. Есть у кого сигаретка?
Отчего-то нахлынула такая меланхолия, что захотелось сбежать прочь, спрятаться ото всех и высосать целую пачку сигарет. Правда, такого под рукой не окажется, в больнице ведь, а не в борделе. Попутно Камилла озадачилась вопросом содержимого своих карманов – куда же его дели сердобольные медсестры? Там ведь и ключи от офиса, и от машины, и кредитка, и сигареты в конце концов с зажигалкой... а единственная, у кого это можно спросить – Октябрина. Она точно знала. А где вот её искать?
Хромая и едва переставляя ноги, Камилла поплелась по коридору в сторону кафетерия – лежала тут уже не первый раз и все маршруты в клинике знала хорошо. Другое дело, что прежде почему-то так паршиво не было.
А от чего так паршиво-то? Знать бы ещё. Причём подозрительно: как только Владимир появился рядом, сразу же стальной стержень, всегда бывшей внутри у Камиллы, будто подточился коррозией и надломился. Или это она себя так филигранно накручивает? Чёрт его разберёт.
Поэтому пока что Камилла, с забранными в небрежный хвостик волосами, в широкой и болтающейся на ней, как на вешалке, больничной пижаме, медленно и не торопясь топала вперёд по коридору, по пути продолжая погружаться в меланхолию.
Сигаретку ей заботливо протянул чёрт, а вот прикурить у него Камилла не сообразила, поэтому она долго ещё шаталась по коридорам, пока одна добрая душа не протянула ей зажигалку. Курила она в такие моменты если не как какой-нибудь император, то как адмирал так точно: вставала недвижно у окна в курилке и с задумчивым видом созерцала через него мирскую суету подданных. Правда, лежать в больнице всегда было более чем тоскливо: Камилла не видела свою жизнь без работы, но работала она не ради карьеры и собственного светлого будущего, а ради всех жителей Города. Типичный такой киношный полицейский-альтруист. Камилле самой было противно и даже смешно от такого положения дел, но и поделать с собой она ничего не могла, кажется, этот альтруизм у неё тёк в крови, передавшись при рождении от отца.
Ловля Амальтеи с подопытными детишками явно не из её огорода, она влезла в это только из-за Первого, и то, коли бы он спрятался в другом месте, то даже и не сунулась бы в Парадайз. Ну, ради Мэдди разве что, но Мэдди – сговорчивая и послушная, всё бы легко решилось. А тут на тебе, понимаешь... Ещё и как резиновый ёжик с дырочкой а правом боку! Отвратительно.
Постоянная жгучая боль, которой пульсировал послеоперационный шов, заставила Камиллу сесть на подоконник, чтобы продолжить курить. Правда, сигарета вскоре кончилась, и госпожа директор уже просто смотрела на падающий за окном снег и суетящихся людей. Примерно такой же вид был из окна её кабинета.