Игрид IV

Иммануил хитро улыбнулся, показал своему дрону язык и... превратился в высокую стройную женщину в лабораторном белом халате. Женщина, в свою очередь, сделала приглашающий жест рукой, рисуясь перед зрителем, и направилась по коридору.
Настоящий Иммануил при этом так и лучился самодовольством. Казалось, в полутёмной палате он вот-вот натурально засветится как обогащённый уран.
— Ну, как тебе моя задница? — подтолкнул он Владимира локтем.
— Само совершенство.
— Так бы её и... а ты?
— Спрашиваешь!.. Так, стоп! — Дэннер тряхнул головой и мрачно поглядел на чёрта. — Ты, вообще, умеешь подбирать более изящные темы для разговора, или всё, что выше пояса – не твоя стихия?
— Я же чёрт! — удивился Иммануил, и немедленно вдохновился: — Ну, могу и выше пояса. Что скажешь про мои сиськи?
— Скажу про твой рот...
— О-о, ты меня смущаешь...
— Ещё одно слово – и я одолжу в хирургичке шовник, чтобы его зашить.
Чёрт расхохотался.
— Боишься, твоя Ласточка услышит и приревнует?
— Ты неисправим, — махнул рукой Владимир. Проекция к этому моменту докрутилась до самого интересного: через коридор, перпендикулярно Иммануилу с его прекрасной задницей, шагала организованная пешая колонна. Она состояла из пожилого мужчины и навскидку около тридцати детей, которые шли парами, взявшись за руки.
— Так много?! — моментально посерьёзнел Дэннер. Чёрт кивнул.
— Тут и там вспышки всяких смертельных заболеваний, плюс на площади много народу погибло. Сироток становится всё больше.
Владимир резко обернулся к нему.
— Погоди. Что если...
— Свалка в метро не халатность, а запланированная диверсия?
— Кыш из моей башки!
— Всё-всё! Кстати, мне нравится твоя фантазия, где эта твоя врачиха...
— Ты можешь сосредоточиться на деле?
— Ну, знаешь, — обиделся чёрт. — Это ты не можешь на нём сосредоточиться...
— Останови воспроизведение! — внезапно заорал Дэннер так, что Иммануил аж подпрыгнул. Но паузу нажал.
— Ну?..
— Пару секунд назад. Вот здесь. Твою ж...
— Э-э, ты только в обморок не падай, — обеспокоился чёрт, вскакивая и подбегая к тумбочке. — Вот, попей водички.
Владимир машинально подхватил кружку, не отрывая взгляда от стены.
— Как они там оказались?
— Кто?
— Тельма и Софья. Я спрашиваю, как они там оказались?
— Да не знаю я! Что видел, то и снимал, ну. Не истери.
На записи Иммануил запустил отражатель световых волн и растворился в воздухе. То, что он пристроился в хвост колонны, было понятно по ракурсу съёмки – «стриж» неизменно висел над правым плечом оператора. Он был так запрограммирован, чтобы легче было стрелять...
Однако Иммануил не Ласточка – открывать шквальный огонь по работникам центра он явно не собирался. Навстречу колонне прошагала женщина, такая вся мягкая и добрая с виду, что её вид совершенно не вязался с жуткой обстановкой. На руках она несла младенца, завёрнутого в белое одеяльце с кружевом. Малыш время от времени принимался беспокойно кряхтеть и ловко высовывал ручонки.
— Следуй за ней! — невольно прошептал Владимир, совершенно позабыв, что смотрит запись.
— Само собой, — кивнул чёрт. И «стриж» полетел за спиной женщины.
— Ути, какой малыш, — Иммануил весело покосился на Дэннера. — Вырастет и станет бродягой.
— Да пошёл ты, — отмахнулся Маэстро. Он был слишком увлечён записью, чтобы ещё и с чёртом препираться.
— Да уймись ты, психованный! — обиделся Иммануил. — Я старался, а он даже не смотрит!
— Ещё как смотрю, — успокоил Дэннер. — Теперь даже более внимательно.
— Правда?.. — встрепенулся сникший было чёрт.
— Правда-правда. Ну, запускай уже, Билли.
— Я не Билли, — строго сказал Иммануил, который с классикой позднесоветского кинематографа был не знаком. — Но включу, если ты об этом.
Женщина открыла широкую стальную дверь и оказалась в самых настоящих яслях. Здесь находились малыши от нуля до полутора-двух лет, и в это время мирно спали: часы на стене показывали четырнадцать часов и двадцать три минуты по местному времени. Одна из кроваток пустовала, в неё-то женщина и уложила свою ношу. Малыш вздохнул, закряхтел, вскинул ручонки, но тут же сладко засопел.
Сердце заколотилось быстро-быстро, а кожу покрыла неприятная холодная испарина. Это уже было слишком.
— Иммануил... что это за хрень?! — Владимир инстинктивно ухватился за любезно предоставленный ему графин с вискарём. — Зачем это? И где их родители?
— А сам как думаешь? — удивился чёрт и помог ему открыть пробку. Владимир выглушил зараз полграфина, но легче ему от этого не стало.
— Это... это же не гражданские. Нет, нет, нет...
— Последний раз когда ты вот эдак отрицал очевидное, ты съехал с катушек, — предупредил чёрт. — Осторожнее.
— Мне на это пятнадцать лет понадобилось, время ещё есть, — отмахнулся Дэннер. — Откуда малыши?
— Слушай, может, тебя к ним положить? — всплеснул руками Иммануил. — Ты, прям, как вчера родился. Откуда... Всё оттуда же! Добыты противозаконным путём.
Дэннер встал и принялся ходить по палате взад-вперёд.
— Не надо таких выражений! Добыты... — с отвращением повторил он. — Говоришь, будто они не люди, а уточки с пруда...
— А по мне что люди, что уточки. — Чёрт пожал плечами. — Ну-ну, остынь! — Иммануил поспешно вскинул руки, когда Дэннер развернулся к нему с явным намерением сократить количество зубов. — Я же тебе помогаю...
— Ты помогаешь себе самому, — возразил Маэстро, махнув рукой и опускаясь обратно на кровать. — С моей помощью.
— Ну, да, — скромно потупился чёрт.
В палату заглянула медсестра.
— Владимир Александрович, вас ожидают в переговорной.
— Иду. — Владимир поднялся. — И ты со мной, пошли.
В переговорной скучали трое. Высокий светловолосый мужчина в деловом костюме и две женщины, что-то вполголоса обсуждавшие. При виде Владимира они смолкли и уставились на него, тревожно и выжидательно.
— Командир, вас за смертью посылать, — сказал мужчина, слегка кивая в знак приветствия.
— А я за тобой как раз и пришёл, — парировал Дэннер. — Где вас черти носили?
— На границе, — сказала одна из женщин с лёгким испанским акцентом. — Военное положение же.
— Вы могли воспользоваться полномочиями.
— Мы и воспользовались, — кивнула вторая женщина. — Поэтому мы здесь.
— Хорошо. Давайте работать.

— Привет, Катчинский.
Вадим аж подскочил от неожиданности, выронил книгу и уставился на непрошенного визитёра, неприязненно прищурившись. Лис, со свойственным ему артистизмом, эффектно расселся на подоконнике, придерживая одной рукой полу истрёпанной шляпы, словно бы её могло сдуть хиленьким городским ветром.
— Ты, конечно, молодец, — продолжал он, раскуривая длинную трубку, — но давай уже признаем: охота никогда не была твоей сильной стороной.
— Не тронь девку, — сказал Спичка, наклоняясь за книжкой и водворяя её на место справа от подушки, под рукой. — Не твоя она.
— Ты уговор забыл?
— Уговор я помню. Это ты его не так интерпретируешь. И вообще, это не Мизери.
— Разумеется. — По палате поплыл ароматный яблочный дым. Вадим гадал, когда же он доплывёт до датчика пожарной сигнализации, но морозный сквозняк из распахнутого окна быстро разметал его. — Это не Мизери. Это моя персональная галлюцинация.
— Да погляди ты внимательнее! — не выдержал Спичка. — Она почти вдвое старше, и волосы у неё прямые, а не кудрявые!
— Укладка и грим. Я по-твоему совсем идиот?
— По-моему – да.
Лис ловко спрыгнул с подоконника, взметнув полой плаща, и подошёл к Вадиму, стуча окованными сапогами. Его рука в грязной перчатке с оборванными пальцами скользнула по одеялу, расправляя складки и потихоньку подползая к руке Спички. Потом Лис больно сжал его кисть, хрустнув суставами, и уставился в глаза.
— Кто он такой, этот рыжий псих? — Вадима обдало свежестью, запахом мокрой хвои, аспирина, мускуса и лесных ягод. — Думаешь, он способен со мной потягаться?
— Вполне, — честно ответил Вадим. Лис нехорошо прищурился, затем резко отстранился.
— Вот и проверим, — сказал он и исчез, по-звериному ловко перемахнув через подоконник.
— Проверяй, проверяй. — Вадим снова раскрыл книгу. — Идиот.

Если бы Мэдди была там, то непременно смачно бы выматерилась, но в данный момент находилась она в совершенно другом месте.
Поскольку мозг у неё сейчас тоже был механический, сигареты слабо помогали в его усмирении, и после того, как кончилась целая пачка, Мэддисон поняла, что сдаёт. Её не трясло и не шатало от бессилия, злости и дурноты, но только лишь потому, что она была механической. Но и вид всё равно в общем и целом запредельно жалкий: очень красивая худенькая девушка с тонкими руками и большими глазами, кутаясь в пыльную кожанку, курила на стоянке Парадайза с лицом усталым, немного болезненным и выражающим вселенскую тоску. В голову вновь пришло ненавязчивое, но подозрительно ясное желание сдохнуть, исчезнуть, провалиться сквозь землю от ощущения, что без неё всем в округе будет только лучше. Она никому здесь не смогла помочь! Мало этого, своим появлением она навлекла кучу бед, от которых некуда было деваться. А Моника? Несчастная девочка, которой и без того знатно досталось, чего только её история стоит... Да и Ласточка тоже хороша на самом-то деле... Но ничего уже не вернуть назад. И это угнетало ещё больше.
В этот момент за спиной у Мэдди появился Шен. Элеонора привела его в порядок, он оказался повреждён меньше Эзраэля, а оттого уже бодро щеголял в новой шкурке со свеженьким лицом и первоклассным паричком: выбритые виски и короткий хвостик на макушке. Одет он был примитивно, а от того совершенно привычно – толстовка, джинсы и кроссовки не первой свежести. Внешность для него не была проблематична и так уж важна.
— Куришь? — сперва он хотел сказать что-то о вреде курения, но вовремя вспомнил, что оба они механические, и сменил тему. — А меня тут починили, как видишь.
Мэддисон обернулась, окинула приятеля взглядом и, кажется, немного оттаяла.
— Прекрасно, — вздохнула она. — Я волновалась.
— Эзраэля нам, наверное, чинить придётся с тобой вдвоём, надо дать Элеоноре Игоревне отдых, да и нам проще справиться с тяжёлыми вещами.
— Угу, — Мэдди кивнула и опустила взгляд в землю, затем вдруг поднесла руки к лицу и горько разрыдалась, медленно осев на колени прямо на мокрый асфальт. Шен сперва растерялся, затем наклонился к ней и хотел ласково обнять, но Мэддисон как знала, а потому вывернулась как змея и зашипела:
— Даже поплакать спокойно не дают!
Её слова, да и вид очень сильно обидели Шена. Она почти с самого начала швыряла в него не слишком приятными словами, но такое пренебрежение заботой – даже если опустить вопрос с чувствами – было уже чересчур. Смирившись с тем, что на контакт Мэдди идти совершенно не хочет, Шен мог только молча развернуться и уйти обратно в свой подвал. Пусть поступает, как хочет, раз сама знает, как ей лучше.
Мэдди же продолжила плакать навзрыд, и больше не от бессилия, а от обиды. От обиды на всё: на себя, на окружающих, на тех, кто сделал её такой. И долго бы ещё рыдала, получив такую возможность впервые за семьдесят лет, если бы не новое происшествие.
Из стеклянных дверей Парадайза вывалилась такая же молоденькая девочка в типично подростковой одежде, зарёванная и совершенно замученная. Она споткнулась на ступеньках, упала в грязь, но, кажется, этого вообще не заметила, отползла с дороги, чтобы никому не мешать, и разревелась только пуще, оказавшись при этом прямо рядом с Мэддисон. Та как-то сразу успокоилась, вздохнула и, подвинувшись ближе к девчонке, поинтересовалась максимально мягким тоном, насколько вообще могла это сделать машина:
— И чего ж ты ревёшь?
Девочка сперва испугалась внезапного вторжения в своё личное пространство, вылупилась на Мэдди огромными зелёными глазами, полными слёз, а потом, видимо, устав сдерживаться, припала к груди Мэдди, крепко её обняв, и промямлила:
— Мама... её больше… я одна!
Мэддисон могла только мрачно вздохнуть и прижать ревущую девчонку к себе. Матери её не стало настолько давно, что она уже и переживать об этом забыла, но какие-то глубинные струнки в душе это затронуло. В конце концов, многое приходилось терять, вокруг Мэдди частенько умирали люди – ей ведь такая проблема не светила, и воистину задумываешься о смысле вечной жизни, о которой все мечтают, только когда она сваливается тебе на голову. Что в ней делать? Как спокойно смотреть на умирающих близких? К чему стремиться? О чём мечтать?
А у девочки умерла мама, очевидно, единственный близкий человек на свете. Ей и лет-то немного, семнадцать-восемнадцать, молоденькая совсем, вся жизнь впереди... и тут горе такое. Мэдди стянула с себя куртку, завернула в неё ревущую девчонку. Та тут же вскинула голову и спросила:
— Тебе не холодно?
— Нет, — покачала головой Мэдди. — Тебе нужнее, простудишься.
— А ты?
— А мне всё равно.
— А чего у тебя случилось?
Мэдди растерялась. Врать она не хотела, а если рассказать правду – тут же папарацци сбегутся, да и к чему бедной девочке дурь про андроидов.
— Ерунда. Все вещи на свете можно исправить, кроме того, что случилось с тобой, так что забей.
Девочка вздохнула и утёрла грязной рукой раскрасневшийся нос.
— И что мне теперь делать?..
— Давай так: у тебя братья-сестры есть?
— Нет...
— Работаешь?
— Угу...
— Крыша над головой есть?
— Да...
— Ну, ты уже счастливее меня! — лучезарно заулыбалась Мэддисон. — Родственников нет, дома нет, работы тоже. Наверное, поэтому и реву – сама не знаю, — она истерически рассмеялась. — Давай я тебя до дома, что ли, провожу. Бумаги все подписала, формальности кончились?
— Да, — закивала девочка.
— Ну тогда пошли, а то и правда заболеешь ещё.
— А как тебя зовут?
— Мэдди.
— А я Лейла.
— Вот и познакомились. Кофе пьёшь?
— Пью.
— Пойдём, тут рядом классная кафешка есть, мне, если деньги перепадают, я всегда туда хожу.
Виртуозное враньё, кажется, подействовало безотказно, и Лейла уже не умывалась слезами, хоть и цели заставить её забыть горе и начать веселиться Мэдди перед собой не ставила. Нужно было отвлечь до тех пор, пока не дойдут до дома – тут разбитую маленькую беззащитную девочку легко могли ограбить, изнасиловать и убить, а вот в родных стенах можно и поплакать, и об стену башкой побиться, главное не переусердствовать.
Единственное, чему Мэдди научилась за свою жизнь в механическом теле, так это виртуозно врать. Много, почти что нон-стоп, и не краснея. Иногда это спасало жизнь, иногда наоборот губило, но вот такое вот почти бесконечное враньё – и самой себе, и другим стало нормой, и практически профессиональной обязанностью. Продолжать в том же духе Мэддисон решительно не хотела, но из раза в раз её об этом никто не спрашивал. В этом плане они с Сэд были очень похожи.
Забор Парадайза остался позади, потянулись жилые кварталы, и вот им встретилась небольшая вывеска кофейни над дверью в подвал одного из домов. Оставлять Лейлу снаружи было бы жестоко, поэтому Мэдди потянула её за руку вниз. К счастью, после похода в гетто у неё осталась кое-какая мелочь, которой должно было хватить на стакан кофе. Заказали по большому капучино с ванильным сиропом и вскоре уже шли по улице, каждая обнимаясь со своим стаканчиком.
— Далеко отсюда живёшь?
— Да... Придётся на монорельсе ехать.
И тут, если бы Мэдди была живым человеком, то непременно сказала бы, что у неё сердце ушло в пятки. Впрочем, будь она живой, такой вопрос бы не стоял.
На входе на монорельс были всяческие рамки металлоискателей, детекторы и прочая грозная аппаратура. На проезд-то хватит, причём в оба конца, а вот объяснять свою металлическую природу и штрих на запястье придётся долго.
— Ты чего? — испуганно спросила Лейла, видя серьёзные изменения в лице Мэдди.
— Да так... Высоты боюсь, — она лучезарно заулыбалась.
На улицу идти передумали – там было сыро и холодно, а Лейла всё-таки промокла, пока сидела и рыдала в луже. Горячий кофе должен был её согреть, а в ожидании заказа Мэддисон ничего не спрашивала. Правда, Лейла вскоре заговорила сама, жутко при этом стесняясь:
— Ты работаешь в Парадайзе, да?
Мэдди покачала головой.
— Я там живу. Ну и работаю, да. Пока добрые люди меня не гонят.
— Ты же такая красивая, — совершенно искреннее сказала девочка, — почему ты попала в такую беду?
Беду, это уж точно, лучше слова не придумаешь, подумала про себя Мэдди. Вслух же она ответила:
— Обманули меня. И всё отобрали. Пойти мне некуда, никого из родственников у меня нет, а работа... Тут сложно всё. Какое-то время была откровенным бомжом, потом загремела в Парадайз с пневмонией, ну вот мне и разрешили остаться, когда всё узнали. Живу исключительно за счёт доброго слова.
Параллельно Мэддисон подумалось: а каково это: перенести пневмонию? Нет, на бумаге-то она тысячу раз видела симптомы, проявления и последствия, но каково переболеть самому? Просто для того, чтобы почувствовать себя слабым, чтобы перестать толкать локомотив и при этом ещё успевать жрать кактус.
— Прости за такой вопрос... А как ты платишь за своё проживание?
— Забей, — отмахнулась улыбчивая Мэдди. — Всё нормально. Работой я плачу. Я же химик по образованию, ну и пока молодая, руками много работаю. Может, смогу когда-то к нормальной жизни вернуться...