Свиристели

Случается в лесу такая тишина, что слышно, как снег с еловой лапы на лапу переступает. И в этой голубой, морозной тишине вдруг зазвенит где-то далеко тонкий серебряный колокольчик. Будто не птица поет, а сама зима решила попробовать голос. Это свиристели пожаловали.
Я замер у старой рябины. Они налетели стайкой — нарядные, словно бояре московские в бархатных кафтанах. Грудка у них дымчато-розовая, будто утренней зарей подкрашенная. На голове — островерхий хохолок, лихо закинутый назад, придающий всей птице вид деловой и немного гордый. А на крыльях, как последняя память о солнце, горят яркие, сургучно-красные пластинки и лимонно-желтая кайма по хвосту. Глядишь на такое оперение и думаешь: откуда в нашей северной скромной природе такая южная щеголеватость? Сами-то они с дальнего севера, из лесов, где ель стоит стеной до самого Ледовитого океана. Там они гнезда вьют втайне от человека, жизнью живут осторожной и тихой. А к нам, в среднюю полосу, приходят не по календарю, а по ягоде. Как ударит первый крепкий морозец да подсластит рябину, тут и жди гостей.
И вот сидит такая птаха на ветке, запрокинув голову, и глотает мерзлую ягоду целиком. Движения у него плавные, достоинства полные. А перекликаются они между собой нежно, не криком — свирелью. «Сви-ри-ри-ри…» — рассыпается звук в морозном воздухе, и кажется, что не глотка птичья рождает эту мелодию, а сам воздух поет, проходя сквозь перья.
Есть в них, однако, одна слабость, от которой и самый серьезный натуралист улыбнется. Любят они эту самую рябину до самозабвения. А ягода-то на солнышке бродить начинает, сок в ней играет, хмелем наливается. И выходит иной раз в оттепель такое, что наестся свиристель этой браги лесной сверх всякой птичьей меры и теряет свою природную ловкость. Сидит на снегу, нахохлившись, хохолок набок съехал, глаза прикрыты. Попробуй тронь — он и улететь не может, переваливается пьяненький. В старину, говорят, люди примечали: если свиристель на снег пал, быть беде. А это всего-навсего радость жизни, через край перехлестнувшая. Птица на Руси искони живет сытно да весело, а в студеную пору и подавно каждая калория впрок.
Вот она, лесная мудрость: не осуди свиристеля за слабость к хмельной ягоде. Ему ведь за эту короткую зимнюю радость потом снова через ветры и метели путь на родимую северную сторону держать, птенцов выводить, чтобы в следующем декабре новый серебряный звон в наши тихие леса вернулся. Поглядишь на него, чумазого от сока, и видишь не просто птицу, а саму душу русской зимы — суровую снаружи, да с песней и хмельной ягодой внутри.