I Прибытие

Заглянем в прошлое Владимира, почему бы и нет. Он, конечно, рассказывает иногда, но ведь не всё.


— Старший лейтенант Селиванов по Вашему указанию прибыл. — Молодой человек в защитно-зелёном кителе РККА остановился напротив стола, ожидая дальнейших распоряжений командования. Он держался со спокойным достоинством, однако лёгкая дрожь в сильных смуглых руках выдавала волнение. Генерал-майор поднял взгляд от многочисленных бумаг, аккуратными стопками разложенных по столу меж небрежно сдвинутых чашек, и поглядел на солдата внимательными карими глазами. Потом махнул рукой.
— Сядь. — И внезапно предложил: — Чаю?
Селиванов так удивился, что сумел только кивнуть. Он послушно подошёл, поднял упавшее письмо, быстро наклонившись с молодой гибкостью, и осторожно опустился на скрипнувший старый деревянный стул. Командир налил чаю в жестяную кружку, распространяя по комнате тёплый янтарный аромат и напряжённо о чём-то задумавшись.
— Ты, Володя, понимаешь ведь, куда летишь.
Селиванов повторил жест и взял кружку, обхватив её длинными пальцами музыканта.
— И понимаешь, почему я отправляю туда именно тебя. И я надеюсь, что ты справишься.
Тут Владимир счёл уместным ответить.
— Я понимаю, товарищ командир. И обещаю, что сделаю всё возможное.
Генерал-майор помолчал, обдумывая ответ.
— Это хорошо. Если бы ты начал, к примеру, уверять, что всенепременно сумеешь выполнить задачу, это заставило бы меня усомниться в своём решении. Но ты ничего такого не сказал, это обнадёживает.
Владимир мог бы многое, конечно, сказать. И что слишком молод и неопытен, и ещё – что, если разведданные верны, и подозрения подтвердятся, то надеяться им останется уж точно не на него, а если только на бога, в которого он сам никогда не верил. Но о таком не говорят. В конце концов, есть субординация, которую товарищ Рябчиков сейчас почему-то нарушил. И очень нехорошо становилось при мысли о том, почему именно он так сделал.
— Тогда принимай инструктаж. — Рябчиков набрал команду на браслете, отправляя файлы. — И вот ещё что: Веста малонаселённый объект, но всё равно было бы крайне нежелательно, чтобы она потеряла население вовсе.
— Разумеется.

Веста – или, следуя конфедеративной формулировке, Код четыреста тринадцать – величественно плыла на экранах, вихрясь лохмами циклонов. Небольшая, почти полностью покрытая водой, и какая-то даже уютная. Впрочем, таковой она и была до колонизации. Или до тех пор, пока на ней не обнаружили богатейшие месторождения урана. Сейчас планета могла смело считаться индустриальным центром, а местное население вкупе с прочими дарами Конфедерации получило новые рабочие места, университеты и промышленные предприятия, и в целом – развитую инфраструктуру. А теперь, вот, и новую беду.
Никто не знал, откуда пришла болезнь. Разведданные были довольно скудными, сообщалось только о повсеместных вспышках неизученного вируса, иммунитета к которому, вестимо, ни у кого не оказалось, да и не спешил он вырабатываться. В считанные недели болезнь охватила огромные города, расползаясь по континенту, забираясь даже в самые дальние регионы, и дальше, путём авиасообщения, за океан. Он был примечателен длинным инкубационным периодом и сверхъестественной живучестью, способный выживать вне организма носителя вплоть до двух часов, ломал человеческий разум, и убивал не каждого. Во всяком случае, не каждого сразу.
Веста встречала холодным осенним дождём и россыпями тревожных огней. Космодром, залитый водой, в свете этих огней походил на большое зеркало, по которому к планетарному катеру как будто медленно ползли автобусы и броневички, разбрызгивая лужи из-под колёс. Казалось, в самом воздухе, по-осеннему сыром и свежем, вязкой смолой разливается страх. А может, это воображение разыгралось. У него всегда было чересчур буйное воображение…
Планетарный катер приземлился на космодром, разгоняя турбинами моросящий дождь, и замер, остывая. Здесь его уже ждали: правительственный кортеж и несколько защитно-зелёных автобусов плюс охрана. Автобус подкатился, затормозил, вздыхая компрессором, будто сочувствовал. Владимир дождался команды и вместе с остальными вскарабкался по мокрым ступеням в его тёплое, пахнущее соляркой нутро. После обмена приветствиями группа погрузилась в автобусы, и транспортная колонна двинулась в город. Тихий и странно-молчаливый, он казался вымершим; тянулись пустые улицы, разрушенные дома, валялись перевёрнутые автомобили. Изредка попадались военные патрули, да и только. Из живых. Мёртвых же было предостаточно – тела запросто сваливали в грузовики, чтобы затем свезти в крематорий, работавший теперь бесперебойно. Владимир старался не смотреть на перекошенные в последней агонии бледные лица, но почему-то не мог отвести взгляда. Это было неправильно. Несправедливо…
Ехали долго. Владимир смотрел в окно, машинально считая то капли на грязном стекле, то проходящую мимо бронетехнику. Насчитал аж три зенитки и танковую колонну. Он внимательно подмечал все детали окружающей обстановки, будь то пролетевшая ворона или же дырка на сиденье. Лишь бы не видеть перед мысленным взором надоедливо маячащий, невозможно-белый потолок, холодные лампы на нём, чёрные кровавые брызги по белой штукатурке. Этот потолок и эти лампы были его единственной компанией слишком долго, чтобы вот так вот, просто, вылинять из памяти.
— А Вы, товарищ старший лейтенант, как будто заранее всё знали.
Он обернулся и – встретил ясный взгляд астробиолога Ракиты. Молодой человек слегка улыбался нервной, наигранной улыбкой.
— Почему Вы так считаете?
— Вы так смотрите… будто на нечто знакомое.
— Это у Вас нервы разыгрались, — строго сказал Владимир и отвернулся обратно к окну. Автобус как раз проезжал КПП, с тихим, скулящим звуком, как будто тоже тоскливым. С металлическим лязгом захлопнулись ворота, пропустив колонну. Дождь усилился, смывая кровь с асфальта. Ракита притих.
На въезде в город, у кордона дожидалась группа людей в чёрной константовской форме.
— А вот и наши медики, — отрекомендовал водитель, останавливая машину и открывая дверь. — Знакомьтесь.
Группа насчитывала шесть человек, почти все совсем молодые девчонки. Владимир заставил себя улыбнуться:
— Маловат медсанбат.
— Все, кто остался. — Девушка с не по возрасту серьёзными серыми глазами и тяжёлой тёмно-русой косой вернула улыбку и прошла в конец салона. Рядом с Владимиром плюхнулся сопровождающий, устало вытянув ноги в грязных сапогах. У него тоже были русые волосы и шрам через щёку. Довольно свежий.
— Не инфицирован, — покосился он, проследив за взглядом Владимира. — Просто рана.
— Повезло.
— Ага. А ты, стало быть, единственный иммунный.
— Селиванов, Владимир. Дэннер. — Владимир пожал протянутую руку.
— Сухарь, ну, Сухарев. А так – Андрей.
— Вижу, — Владимир кивнул на потёртую нашивку.
— Я тоже, — поддел Сухарев. Знакомство состоялось. — Тут у нас будет частный сектор, если что. Дружинники, из местных. Увидишь, в общем.
— Всё так серьёзно?
— Серьёзней, чем ты думаешь. А, глянь-ка, приехали. — И Андрей тяжело поднялся, припав на левую ногу.

В расположении части миротворцам повторили краткий инструктаж, особое внимание уделив набирающим силу бандам. Разрозненным, но уже опасным. Мародёры, бандиты, грабители – такого добра хватало. Владимиру оставалось только удивляться, как это в условиях выживания вообще возможно устраивать бойни. Со всем юношеским максимализмом удивляться и негодовать. Казалось бы, общая угроза должна была сплотить людей, и они, следуя инстинкту выживания вида, должны позабыть в одночасье все свои конфликты, но, видимо, умы, взращённые на деструктивной идеологии капитализма, на такое неспособны. Рабство, проституция – в том числе и детская – торговля органами и награбленным добром, резкое повышение цен на продовольствие и походно-полевое снаряжение, да даже на питьевую воду… Известное дело – кому война, а кому мать родна.
Владимиру было противно.
Размышления прервал голос Сухарева.
— Товарищ старший лейтенант… — невзирая на всю доброжелательность Андрея к новенькому видно было, что слово «командир» в отношении малолетнего салаги даётся ему с явным трудом, и он предпочитает его по возможности избегать. Он – фронтовик, старший не только по возрасту, но и по опыту. Но старается, что ж поделать. Владимир ему нравился. Неизвестно только, по какой причине. — Товарищ старший лейтенант, там бандитов поймали.
— Понял. — Владимир кивнул и, подхватив винтовку, проследовал за Андреем на сырую тёмную улицу. Фонари не горели; не то в целях экономии, не то кто-то уже срезал электропроводку. Сапоги промокли. Они пересекли угрюмо притихший проспект, некогда шумный, суетливый, сейчас пустой, кое-где развороченный взрывами, иссечённый шрамами от пуль. Здесь над головой нависло красивое здание мэрии.
— Специальный корпус. Константа. — Владимир протянул охраннику жетон для верификации. Тот приложил его к своему браслету и кивнул, дождавшись включения зелёного диода.
— От дверей налево, дальше прямо до конца коридора.
— Спасибо.
Шаги гулко застучали по грязному мрамору пола, отдаваясь эхом в пустом здании. Сухарев покосился на ходу.
— Ты поменьше любезничай. А то быстро на шею сядут.
— Учту, — нехотя ответил Владимир. Он мнение подчинённого не разделял.
В конце коридора второй охранник открыл дверь, впуская миротворцев. В просторной комнате, из которой вынесли всю мебель, связанные и хорошенько избитые, на полу дожидались шестеро задержанных.
— Эти откуда? — осведомился Владимир, разглядывая арестантов. Крепкие, сильные. Явно не сидели на голодном пайке вместе с остальными горожанами. На старшем красовалась добротная кожаная куртка-авиатор на овчине. Он при виде вошедших презрительно скривился и сплюнул на пол.
— Наёмники, — ответил охранник. Он разумно держался за спиной товарищей, не приближаясь к пленным. — Из Титана. Они тут разбойничали, но что-то у них не заладилось. Сбежал у них кто-то, вроде, говорят, девчонка. Нашли два трупа, ну и… этих. Остальным удалось уйти.
— Ясно. — Владимир отстранил Сухарева и, пройдя вперёд, опустился перед арестантами на корточки, так, чтобы лица оказались вровень, не преминув размазать плевок сапогом. — Ну, что, насильники-грабители, мучители людей? Будет последнее слово?
— Чтоб ты сдох, мамонт краснопузый, — живо отозвался кожаный. — Чтоб тебе собственным дерьмом захлебнуться, и чтобы…
— Сдохну, не боись, — обнадёжил Селиванов, — все там будем. А вот второе, извини, не обещаю. Это всё?
— Нет, слушай дальше. Что я сделаю с твоей шлюхой-мамашей, когда тебя…
— Опять мимо, она умерла давно. Что-то ты сегодня не в ударе. — Владимир поднялся и развернулся. Усилием воли подчинил голос, внезапно куда-то провалившийся от страшного слова: — Расстрелять.
Сухарев прокашлялся. Дэннер поглядел на него, и Андрей сделал большие глаза.
— А… ну, да. — Владимир отступил в сторону, давая дорогу: — Выводите их.
Наёмник по пути вдохновенно вещал ещё что-то про мамашу, папашу и прочих родственников, но Владимир его уже не слушал, опять уйдя с головой в собственные мысли.
«…торжественно клянусь быть честным…»
Этого добра всегда хватало. Даже с избытком.
«…храбрым…»
А вот тут явные трудности. Где взять столько храбрости, чтобы – не самому не пасовать перед угрозой, нет – а чтобы выстрелить в другого человека?
«…беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…»
Или самому отдавать страшные приказы. Это сложнее.
Дождь нещадно поливал битый асфальт. Наёмников подтолкнули к выщербленной множеством пуль кирпичной стене. Пусть наёмники, готовые убивать за деньги, пусть головорезы, отморозки и убийцы, и далее согласно протоколу – но ведь люди же! Они же не сами такими стали, их такими сделала кровожадная система, а родись они в другом времени, в другом месте – какими бы они были? Вон тот, светлокожий, совсем ещё мальчишка, мог бы стать скрипачом или художником – у него такие длинные, изящные пальцы. А этот, в куртке, возможно, механиком, или слесарем, он сильный. А тот, курчавый, мог бы быть, например, школьным учителем…
Мог, напомнил себе Владимир, но не стал же. Ведь он и сам вырос на голодных улицах. Что помешало ему ступить на этот путь? Он не знал.
Выстрел. Второй. Третий. Отдача толкает в плечо, оружейная сталь холодит руки.
Кровь мешается с дождевой водой, розовеющими ручейками сбегает под ноги. И ещё три выстрела. Владимир опустил автомат.
— В крематорий. И осторожнее с ними, могут быть заражены.
— Есть.
Сухарев помолчал.
— Слышь, командир. Вискарь будешь? Трофейный.
— Давай.
Бурбон оказался совершенно отвратительным на вкус, но зато помог немного унять дрожь в руках. Владимир машинально глотнул ещё, и жидкий огонь обжёг горло, заструился по жилам, согревая. До чего же он гадкий, этот острый, химический привкус спирта, который не заглушают специи, ну, или что там на заводе добавляют в бурбон. До тошноты, до рвотных позывов. Зато, наверное, если выпить его побольше – станет всё равно. Может, за этим отец и хлестал водку, как не в себя. Иначе никто на такую пытку добровольно не пойдёт.
— Легче? — Сухарев сочувственно покосился и принял эстафету, потом закрыл крышку. — Ну, всё, к станку. Теперь надо в недострой смотаться, там могут прятаться выжившие.
— Что бы я делал без твоих подсказок, — совершенно искренне отозвался Владимир, утыкаясь носом в рукав и вдыхая исходящую от него смесь запахов пота, текстильного красителя, полимеров и оружейной смазки, автобусной солярки и дождя – после бурбона даже приятный.
— Само собой, иначе на что я тебе. — Андрей подхватил вещи и пружинисто поднялся, прихрамывая, направился к выходу. — Не жалей. Привыкнешь.
— Надеюсь. По машинам! И санинструктора мне сюда.
Подбежала худенькая большеглазая девчонка с пушистыми от дождя рыжими волосами. В жёлтом электрическом свете они вспыхивали мягким золотом, создавая как бы нимб, ореол вокруг головы. Ангелы в белых халатах, всегда говорила мать. Ангелы, сошедшие с небес на землю, чтобы заботиться о людях.
Отряд насчитывал пять человек вместе с командиром – небольшая группа менее заметна. Сухарев, медсестра и ещё два бойца, вроде, американцы. Невысокий подвижный Картер и отрешённо-спокойный индеец, настоящее имя которого Владимир пока не запомнил: выговоришь – дождь пойдёт. Позывной у него был простой – Манул, он, правда, чем-то походил на сытого кота. Скорее, спокойствием. Погрузились в «буханку», и машина запрыгала по разбитым улицам, скрипя старыми рессорами. Заражённые попадались редко; индеец отстреливал их, высунувшись на ходу, быстро и хирургически-точно, невозмутимый аки противотанковый ёж. Наконец, въехали в недостроенный квартал, и здесь остановились. Пришлось опять вылезать под дождь. Владимир задал команду дронам, и роботы-малютки разлетелись по кварталу, жужжа, как маленькие вертолётики. Дэннер наблюдал за их полётом на экране планшетного компьютера. Нашлись ещё несколько инфицированных – на зачистку отправились американские товарищи – и ребёнок. Мальчишку привела медсестра, он совсем ослаб от голода, и девушке время от времени приходилось его нести.
— Чист, — доложила она, подводя испуганного малыша за худенькую руку. Малыш дрожал и неотрывно глядел на командира миротворцев огромными карими глазами, звёздами горящими на измождённом личике. Дэннер ощутил, как неприятно захолодели пальцы. Лет пять на вид, на правом виске сечёная рана, ветхая одёжка… Владимир отогнал воспоминание и кивнул:
— Заводи. И согрейте его, простудится.
Кто-то накинул на мальчика куртку. Браслет призывно пискнул.
— Вот здесь. — Сухарев ткнул пальцем на карту. — В бытовке.
На экране окна вагончика слабо светились.
— Выдры не зажигают огонь, — сказал Андрей. — Это здоровый.
— Или инкубационный период. Пошли. Ханна, с нами.
Медсестра, которая поила мальчика чаем из термоса, кивнула, спрыгнула на мокрый асфальт и поспешила следом.
До вагончика было метров пятьсот, перебежками, прикрывая друг друга, добрались быстро. Заражённых не встретилось. Владимир первым подошёл к бытовке и осторожно постучал в дверь.
— Константа. Не бойтесь, мы вас не обидим. Мы ищем выживших. Можно войти?
Ответом ему была тишина. Владимир осторожно приотворил скрипучую дверь, держась сбоку, на случай, если станут стрелять, но никто не стрелял. Тогда он, наклонившись, скользнул в низкий проём, окунувшись в затхлое тепло покинутого вагончика. Здесь было полутемно, в воздухе тяжёлым одеялом повис запах пыли и запустения, гниющей ткани и ржавчины. Его слегка разбавляло сухое тепло керосинки, тусклой звёздочкой вспыхивающей на столе; фитиль плясал и горел неровно. Должно быть, трубки засорились.
— Вы ранены? С нами медсестра, товарищ санинструктор, подойдите.
Ханна взбежала по металлическому крыльцу, стуча сапогами по гулким ступенькам, и остановилась за спиной командира. Владимир деликатно не стал уточнять характер повреждений, хотя и так всё было ясно: по запаху. Он исходил от закутанной в старое одеяло фигурки в кресле – острый, удушливый запах крови, воспаления, чужого резкого пота и чужих феромонов. Такой, особенный запах, тяжёлый, почти звериный. Ни с чем не спутать.
Совсем недавно, когда Владимир был помладше – лет шестнадцати – группа школьных хулиганов изнасиловала его знакомую. Ребята из неблагополучных семей, дети алкоголиков и бандитов, психически искорёженные, сломанные. Их сторонились, разумно остерегаясь. Они промышляли грабежами и мелким разбоем, подрабатывали наркоторговлей – как говорится, по мелочи. Владимиру и самому приходилось с ними драться, защищая младших; пару раз эти драки приводили его на больничную койку, а потом и он выучился, взял реванш. С той поры не трогали, боялись.
Наташа в тот год заканчивала школу, уверенно шла на золотую медаль и готовилась поступать в медицинский – с детства мечтала стать хирургом. Гордость школы, из которой в тот роковой день так и не пришла. Владимир хотел позвать её на свидание, да всё не решался. Так и не успел. Он первым организовал поиски, он же и нашёл тело. Девочка повесилась на заброшенной стройке, не перенесла унижения. Записка прилагалась.
Сперва Владимир успел с ней столкнуться возле гаражного кооператива, где часто собирались насильники, но они и словом не перемолвились – Наташа вихрем пролетела мимо и куда-то умчалась, однако запах, исходивший от неё, он запомнил на всю жизнь.
И вот теперь почуял его снова. Дэннер только ощутил приливную волну горячей, ослепляющей ярости. Захотелось разорвать бандитов на части, а потом оживить и ещё разок разорвать. Для верности. Чтобы прочувствовали. Потому что так с людьми нельзя!.. И одновременно с этим – щемящую жалость. Он безотчётно опустился на колено, будто желая погладить пугливую уличную кошку, и повторил:
— Всё хорошо, тебя никто не обидит. Мы тебя защитим. Только надо провести тест на Морену.
Одеяло зашелестело, и из-под серых шерстяных складок на Владимира глянули чистые изумрудно-зелёные глаза, странно-светлые на смуглом скуластом лице. На вид девочке было лет двенадцать, хотя следы побоев затрудняли определение.
— Вы раньше… не защитили.
— Справедливо, — согласился Владимир. — Но мы уж попытаемся. Ханна, приступайте.
Девушка подошла и улыбнулась, губ её было не видно под маской, только глаза, большие, аквамариновые, заискрились этой улыбкой. Она была совсем юная, но уже будто бы по-матерински мягкая.
— Дай руку, я возьму кровь на анализ.
Дрон опустился на узкую ладонь, обхватив её металлическими лапками, как большой жук, выстрелил тонкой иголочкой, совсем не больно. На подушечке пальца выступила капелька крови – красная. Приборчик забрал её, зажужжал, анализируя, и отправил полученные данные.
— Чисто, — обрадовал всех Владимир, поглядев на браслет. — Можем идти.
Ханна обработала ранку спиртом и слегка приобняла девочку за плечи.
— Всё хорошо, пойдём в машину.
Дэннер покосился на них, но ничего не сказал. Бедняжка такой ужас пережила, мучительно хотелось как-то обнадёжить, утешить, но слов для этого он подобрать не мог. Да и нет, наверное, таких слов... Что тут скажешь?
— У нас на базе душ есть, — только и сказал Владимир. — Ещё еда и одежда. Как тебя зовут?
Она глянула на него – быстро, искоса, словно боялась смотреть в глаза.
— Селена.
— А я Дэннер. — Владимир изо всех сил старался казаться спокойным, и даже весёлым, зная, как трудно бывает человеку, когда акцентируют внимание на его беде, и у него даже получалось. Но ярость никуда не делась, она свернулась в глубине души сторожевой собакой, послушно спрятавшей грозные клыки, притихла, спрятанная под надёжным замком стальной воли. Но он знал, что позже, когда будут закончены все дела и улажены все формальности, когда уснёт к ночи разрушенный город, она проснётся. И долго ещё будет терзать разум, изматывая, не позволяя уснуть.
«Wer mit Ungeheuern kampft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuern wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein»…
Они вышли на улицу, навстречу подкатившейся машине.
— Больше никого, товарищ командир, — доложил Манул.
— Ну, тогда поехали. Дамы, прошу на борт.
Ханна всё заботилась о Селене и о мальчишке, хлопотала вокруг них как мама-наседка вокруг цыплят, укутала в одеяло и поила тёплым чаем из термоса, гладила по рукам. Она ещё не успела заработать профдеформацию, и искреннее переживала за каждого пациента. Дэннер знал, что так нельзя – выгорит, опустошит себя, сгорит, как свечка. А может, напротив, не сгорит, и к старости превратится в одного из этих ангелов с добрыми глазами… Если, конечно, останется в живых.
А сам он – лучше, что ли? мелькнула мысль. Разница только в том, что девчонка добрая, а он только бесится. Если её чувства, хотя бы, созидательны, то у него, наоборот, деструктивные. А это, вообще, противоречит моральному кодексу строителя коммунизма, и, в целом, ничего хорошего не несёт ни ему, ни окружающим. Коммунист – человек-творец, человек гуманный, стойкий и дисциплинированный, а из него, выходит дело, так себе коммунист, раз он так злится – на кого? На преступников, на жертв системы. Злиться надо не на них, а на тех, кто их такими создал, вот только и злость может быть полезна, если направить её в правильное русло, а не только нервы себе трепать, мысленно прокручивая сцены кровавых казней.
— Давно ты тут? — решил он отвлечь разговор. — У тебя есть семья, кому передать, что ты жива?
Селена отрицательно мотнула встрёпанной головой и глубже забилась в кресло, словно Владимир мог её обидеть. Машина тронулась.
— Ничего, — сказала Ханна. — Приедем в город, согреемся. Я тебя причешу…
Владимир отвернулся, глядя в мокрое от дождя окно.