Апрельский лес

Входишь в апрельский лес — и будто в недосказанную сказку попадаешь, где каждое дерево и каждая кочка только-только глаз протирают ото сна. Еще вчера звенела тут зима сухим морозным настом, а нынче — тишина особая, влажная, чуткая. Тишина та, что бывает только в первом весеннем тепле, когда снег не скрипит под ногой сердито, а оседает с покорным, глубоким вздохом. Солнце теперь не просто светит — оно правит бал. Пробирается косыми золотыми столбами сквозь чащу ельника, и видишь в этих столбах каждую пылинку, каждую ожившую мошку. Снег в бору уже не белый, а синеватый, ноздреватый, словно каша. Ступишь на него — и проваливаешься неглубоко, но мягко, оставляя след, который тут же наливается талой водой, темным стеклом отливает.
Под старыми елями еще держится холодок, там лежит пластом грузный, зернистый лед, иссеченный хвоей. А выйдешь на полянку, на припек — так и обдаст тебя сладким, парным духом оттаявшей коры и прелых прошлогодних листьев. Кора у осин стала зеленоватой, влажной, бархатной на вид; у берез же стволы будто изнутри подсвечены розовым молоком. Самое время припасть к такой березе ухом — и услышишь не шум ветра, а глубокое, ровное гудение: это земля погнала вверх, к каждой веточке, свой первый сладкий сок. Вода здесь — главный мастеровой. В ложбинах, под ледяной коркой, она уже поет тоненько, по-комариному. Где-то глубоко под снегом бегут невидимые ручейки, и снег над ними проседает, образуя узкие ущелья с хрустальными сводами. Идешь, и вдруг — хруп! — ухнул ногой по колено, а там, в черной ямке, уже вода стоит и отражает кусочек яркого неба, словно глаз земли на тебя глядит.
И птица уже другая. Не то чтобы гомон, нет — еще скупо лес звуками делится. Но где-то в вышине, в мохнатой шапке сосны, большой пестрый дятел ударил по суше, да так звонко, что звук покатился по всему лесу, будто горошина по блюдцу. Это он весну отстукивает, сроки проверяет. А откуда-то с проталины, где уже черная земля маслянисто поблескивает, донеслось тоненькое, стеклянное: «Зинь-зинь-тень!» — синица-большак пробует голос. И чудится в этом простом звуке такая тихая радость, что и сам невольно улыбнешься березе, и елке, и даже этому нахмуренному серому облаку, что на минуту закрыло солнце.
Ветки уже не те, что зимой. Ольховые сережки, тугие и коричневые, висят тяжело; чуть тронешь — сыпанет из них лимонно-желтая пыльца, словно дымок волшебный. Ивовые кусты окутались золотистой дымкой — это барашки распушились, шубки свои скинули. Кажется, весь лес замер в том последнем, сладостном напряжении перед взрывом зелени. Еще нет листа, но уже есть обещание листа. Особенно хорошо в апрельском лесу к вечеру, когда солнце устанет и ляжет на горизонт. Тогда снег на полянах загорается фиолетовым холодным огнем, а тени от стволов ложатся длинные, синие-синие, как чернила. Морозец легкий прихватит наледь, и вдруг услышишь далекий, хрустальный хруст — это заяц-беляк вышел на жировку, пробует молодую кору. Стоишь, не дыша, и видишь, как по этой зыбкой границе зимы и лета скачет комочек белой шерсти, уже с рыжинкой, торопится переменить одёжку под стать земле.
И понимаешь тут, в этой глухой тишине, перебиваемой лишь звоном невидимой капели, что и в тебе самом тает что-то зимнее, наносное. И распускается в душе, как тот пушистый барашек на вербе, тихое, невыразимое счастье — счастье быть просто свидетелем этого великого и безмолвного таинства пробуждения.