Она уже сломала

Он вопит. Орёт во всю глотку, этот внутренний прокурор с идеальным почерком и калькулятором вместо сердца. Разум — холодный, как скальпель хирурга — сверлит висок:

«Куда ты вляпался, псих? Посмотри на неё. Вдохни поглубже. Это не воздух, это хлороформ. Она — не награда за твои прошлые страдания. Она — расплата. Моя личная, адски горькая и сладкая епитимья. Ты будешь отбивать поклоны на битом стекле её настроения и благодарить за каждую царапину».

Он всё ещё кричит. Я слышу его отчётливо. У него железные аргументы. Он перечисляет, как она играет моими ключицами, будто это клавиши расстроенного рояля. Он показывает графики моего будущего падения: стремительная прямая вниз, в подвал безумия.

Разум кричит: «Она сломает тебя, дурак! Разберёт на молекулы. Выпьет кофе и оставит кружку с осадком на краю твоей души. Беги. Рви когти. Спасай шкуру».

А я смотрю на неё.

Я смотрю, как она поправляет волосы, и время застревает в этой янтарной патоке. Я смотрю, как она улыбается уголком рта — той самой улыбкой, от которой у трезвого рассудка случается инсульт. И я понимаю с чудовищной, пьянящей ясностью:

Она уже сломала.

Она сломала меня в тот самый первый миг. Хруст был такой громкий, что я удивляюсь, как не оглохли соседи. Она разнесла вдребезги мою удобную клетку, мой выверенный покой, мой скучный иммунитет к жизни. Она выбила стекла и впустила сквозняк.

И знаете что? В этих обломках, среди щепок былого "я", среди залитых красным вином черновиков моей безопасности, я впервые за много лет чувствую, что дышу.

Не существую. Не функционирую. А именно чувствую.

Это больно. Безумно больно. Каждая минута рядом с ней — это сладкая агония, это стояние босиком на углях, когда шагнуть назад уже нельзя, потому что там — холодная, стерильная смерть без неё.

Она — моя персональная геенна. И моё единственное небо.

Разум пусть кричит. Он уже сорвал голос. А я, оглохший от этого шума, наконец-то научился слушать стук собственного — разбитого, глупого, счастливого — сердца.