Во мне когда то жил человек

Бывают такие моменты — они не имеют точного времени, не привязаны к стрелкам. Просто вдруг ловишь себя на мысли, что пытаешься вспомнить ощущение. Пытаешься, как слепой, нашарить в темноте выключатель, которого, кажется, никогда и не было. Я сидел на кухне, смотрел в одну точку на стене, где штукатурка пошла мелкой паутинкой, и понял: я не помню, каково это — когда хорошо.

Не «отлично», не «эйфорично», а просто — хорошо. Спокойно. Без этой свинцовой плиты в грудине. Я помню факты: лето, поезд, смех, вкус пива. Но само чувство ушло. Оно стерлось, как старая фотография, оставив только контур, в который не получается вдохнуть жизнь. Это странная амнезия души.

Опасность этого процесса в том, что снаружи он выглядит вполне прилично. Я не лежу лицом в подушку сутками. Я бреюсь. Иногда даже отвечаю на звонки, хотя голос звучит так, будто говорит автоответчик. Просто я стал фантастически усталым человеком. Усталым настолько, что выбор между «встать налить чай» и «продолжать смотреть в стену» превращается в сложнейший логистический расчет с непредсказуемым результатом.

Ты не страдаешь ярко. Ты не кричишь. Ты просто перестаешь быть. Сначала исчезает радость от еды — ты жуешь просто чтобы проглотить. Потом уходит интерес к звукам — музыка становится шумом, причем шумом раздражающим. А потом пропадает и само желание чего-то желать. И самое паскудное — ты прекрасно осознаешь всю абсурдность ситуации. Где-то там, высоко, рассудок говорит: «Выйди на улицу, придурок, там весна». А тело отвечает: «Нет. У нас нет на это бюджета».

Вот в этом и кроется подвох. Люди думают, что депрессия — это черная краска, которой залиты стены. Нет. Это когда из комнаты выкачали весь кислород, и ты просто сидишь в безвоздушном пространстве. Не больно. Страшно тихо. И ты уже не помнишь, как дышать полной грудью, потому что привык экономить каждый вдох, чтобы хватило сил просто долистать этот чертов день до вечера.

И иногда, глядя на свою руку, лежащую на столе, я думаю: неужели вот этими пальцами я когда-то хотел что-то потрогать? Взять? Удержать?

Память молчит. Только гул в ушах и эта дурацкая трещина на штукатурке, которая, кажется, стала единственным ориентиром в пространстве, где «хорошо» — это забытое иностранное слово.