Великий эгоист

Он уходит ночью, семидесяти двух лет от роду, с факелом совести вместо посоха. «Я не виноват», — пионерски оправдывается Лев Толстой в прощальном письме жене. И тут же:
 «Я изменился, но не для себя, не для людей, а потому что не могу иначе».
 Кто бы спорил: великий грешник русской литературы всегда умел превращать своё «не могу» в догму, а чужую боль — в иллюстрацию к собственному учению.

Софья Андреевна прожила с ним тридцать пять лет.
Тридцать пять лет переписывала «Войну и мир» по восемь раз, рожала детей в усадебном флигеле, гасила кредиторов и принимала гостей.
 Она была его Пенелопой — только вместо ткачества днём и распускания ночью у неё было вечное переплетение быта и духа.
А он в финале оказался Одиссеем, который вдруг решил, что дом — это клетка, а верность — предрассудок.
 Только вот Итака его была не географией, а гордыней.

«Я не осуждаю тебя, — пишет он, — напротив, с благодарностью вспоминаю длинные 35 лет».
Благодарность, которая звучит как отпущение грехов.
Грехов, в которых её никогда не обвиняли вслух, но каждый день ставили в вину молчанием. Сцена из «Анны Карениной» зеркально отражается здесь: если у Стивы Облонского измена была плотской и пошлой, то у Толстого измена — метафизическая.
 Он уходит не к другой женщине, а к «правде».
 Но правда, которую нельзя разделить с тем, кто тридцать пять лет шёл с тобой в упряжке, — не правда ли это великого эгоизма?

Он просит её не винить себя.
Но как ей не винить, если её любовь — хозяйственная, телесная, земная — оказалась недостаточно возвышенной?
 Он говорит:
 «То, что я ушёл от тебя, не доказывает того, что я был недоволен тобой».
Однако именно это и доказывает.
Ибо если человек уходит, не оглядываясь, — значит, ему было с тобой невыносимо. Просто он слишком свят, чтобы признаться в такой низкой причине.

В финале эгоизм Толстого не отменяет его величия.
Но пусть не называют великим того, кто не умеет оставаться маленьким рядом с теми, кто его любил.
Апостол без общины, пророк без семьи — он ушёл в степь, как когда-то Лермонтовский Мцыри, но вместо «души пламень» нёс лёд непрощённого превосходства.
И заплакала на перроне Астапова не Россия — заплакала женщина, которую он назвал когда-то «милым другом» и оставил с одним письмом: вежливым, благодарным, безжалостным.