Горбун и натурщица

В группе его называли Квазимодо*. Тощий, волосы жидкие, соломенного цвета, с двух сторон лба отбегали небольшие пролысинки; гусиная, молочно-белая, усыпанная мелкими пупырышками кожа. Ещё он страдал глупым детским диатезом — и это в двадцать четыре года! От него всегда исходил запах какой-то детскости, пустой такой запах дешёвого мыла и лилий. У него был неправильный прикус: верхняя губа находила на нижнюю. Когда он впадал в состояние задумчивости и при этом хмурил белёсые редкие брови, его физиономия казалась смешной и жалкой одновременно. Пальцы у него были, как у пианиста, бледные и длинные, в середине каждого кругло выпирал хрящ. Кисточка в таких пальцах казалась особенно тонкой. Рисуя, он выдвигал вперёд голову так, что та словно бы начинала жить отдельной от тела жизнью. Квазимодо его прозвали за горб. Говорили, в младенчестве уронил отец. Настоящее имя его никому не было нужно, к нему никто никогда не обращался, он жил загадочным изгоем в группе, одиноким горбатым студентом, который всё же рисовал великолепно. У него была своя жизнь, у группы — своя.

Совершенную противоположность с горбуном представлял его одногруппник Андрей, красивый и весёлый молодой человек. У него, как у Дориана Грея**, были кожа цвета слоновой кости, светлые волосы и синие глаза, черты лица мягкие, лишённые и намёка на появление хоть одной жёсткой черты, но взгляд блестел холодом и своенравием. Он знал, что красив, но позировать кому-либо отказывался. Сам написал несколько автопортретов, но, недовольный, сжёг их на даче в саду, опустошив бутылку бренди. Отец Андрея, журналист, находился в вечных, как правило долгих, командировках с ярким шлейфом свидетельств его адюльтеров: помада на воротничках, ночные звонки, фото с незнакомками. Мать Андрея содержала небольшой салон брендовой одежды на Невском проспекте, так что сына всегда одевала, как говорится, с иголочки. Мать задерживалась на работе до позднего вечера, и домашней еды в доме, как правило, не было, и сын ужинал всегда в кафе-ресторане, где администратором работала его родная тётя, жалевшая мальчика. Оба родителя изменяли друг другу, но не разводились.

Андрей и Квазимодо считались лучшими в группе. Но Квазимодо обыкновенно не хвалили: его мастерство воспринималось как нечто нестандартное, не нуждающееся в похвале, воспринимаемое молча и требующее осмысления, — тогда как Андрея осыпали поздравлениями, которые окупались сполна белоснежной улыбкой коллективного любимчика. Квазимодо работал в своём углу тихо, как мышь. Андрей, наоборот, не скрывал своего творчества, позиционировал его при каждом удобном случае, требуя внимания. «Живопись должна быть бесстыдной», — заявлял он, изменив смысл высказывания Ахматовой***. Только у неё абсолютного откровения требовали стихи, у Андрея — его гений и картины кисти великих, но уже умерших мастеров.

У Андрея в группе была девушка Вера, с которой он жил на съёмной квартире, но с некоторых пор он там не появлялся, забыв внести аванс за следующий месяц. Вера — высокая, стройная, с тонкими смуглыми чертами лица, почти красавица, но только рот очень маленький, сухой, с блёклыми уголками. Девушка его нервно сжимала, когда улыбалась, и это несколько штриховало очарование. Рисовала она вычурно и как-то плоско, предпочитала Филонова****, хотя и повторяла часто, что мало что понимает в его творчестве, но находила для себя загадочную прелесть в «аналитическом» искусстве. Мать её, цыганка, по вечерам пела в каком-то ресторане у Аничкова моста. Говорят, когда Вере было шесть лет, отец бросил их и ушёл к другой женщине.

Рисовали обнажённую женщину, сидящую к классу спиной. Ягодицы натурщицы прикрывала шёлковая синяя шаль с вышивкой и длинной белой бахромой по краям, едва касающейся пола. Тёмные волосы натурщицы были собраны в кичку, к которой был приколот красный цветок, кисть левой руки лежала на бедре, опиралась на ладонь, выставив предплечье с острым ростром локтевой косточки, другая рука мягко покрывала верх круглой спинки старого венского стула. На оголённой лопатке коричневела родинка величиной с горошинку. Кто рисовал сбоку, мог видеть небольшую, с тусклым розовым соском грудь.

Мольберты Андрея и Веры стояли рядом. Вера могла шептать в сторону Андрея так, чтобы никто не мог их слышать:

— Вчера ты мне не ответил на звонок!
— Занят был.
— В одиннадцать вечера?

Андрей молча сполоснул кисточку, отжал о край банки и опустил в краску.
— Не кипятись. Поговорим после занятия.

— Ненавижу, — выпалила она, как только они вышли из класса. — Как же у тебя всё просто, всё на одной волне, всё для твоего удобства. Сейчас у тебя есть настроение, завтра — нет. Ты можешь исчезнуть, не звонить, не появляться на занятиях, гулять с кем-то по ночам, и тебе неинтересно, что со мной происходит, о чём я мечтаю, что чувствую, в конце концов. Вот возьму и выйду замуж! Что тогда?

Андрей вяло усмехнулся и ответил, умышленно растянув слова:

— Позвоню… когда выйдешь… замуж.
— Пошёл к чёрту! — процедила сквозь зубы Вера, едва сдерживаясь от слёз. — Какой же ты эгоист и циник.

Андрей холодно посмотрел на девушку:

— А то ты не знала… Думала, особенная? Особенных, Веруня, рисуют дорогими красками, обожествляют и называют музами. Особенные не душат упрёками и слезами, не выставляют условия, не устраивают истерик по пустякам.

— Пошёл к чёрту.

Отвернувшись к окну, Вера уже не пыталась сдержать слёзы. Да это уже было и ни к чему: он ушёл.

Начиналось занятие. Все возвращались в класс. Последним шёл Квазимодо. Заметив, что Вера плачет, он замедлил шаг.

— Чего тебе? — зло спросила Вера.
— Ты, когда плачешь, очень красивая.
— Я всегда красивая, дурак!

Квазимодо привык к грубости, равно как и к равнодушию, поэтому просто пожал плечом и побрёл, семеня по коридору, как старый монах.

— Эй! — окликнула его Вера. — Подожди, у меня к тебе дело…

Вера легла на живот. Пожалуй, если бы её рисовал Андрей, ей было бы не так тоскливо и одиноко, а здесь — как на эшафоте, покрытом скользким и холодным атласом, а горбатый палач за мольбертом терзает её тело углём и маслом.

— Возможно, стоит включить какую-нибудь музыку для тебя, — выглянув из-за мольберта, робко произнёс Квазимодо. — Вот Леонардо да Винчи для Лизы дель Джокондо*****  приглашал музыкантов, чтобы её взгляд не превращался в гипсовую маску после долгого позирования. Какую ты любишь музыку?

— Обойдусь, — сухо ответила девушка.

— Пожалуйста, приподнимись на локтях…

Вера приподнялась, и её груди, мягкие, тёплые и полные, оторвались от гладкой поверхности ткани. Соски тронул воздух пустого зала. В тишине было слышно, как Квазимодо то ли цокнул языком, то ли издал губами какой-то непонятный звук, что-то вроде поцелуя.

— Хорошо. Теперь убери волосы со спины, чтобы она оставалась открытой. Ноги согни в коленях и пяточку за пяточку заведи, а голову слегка склони к плечу. Лицом ко мне. Да, вот так.

«Что за лягушачья поза», — с омерзением подумала Вера.

Менторский тон уродливого однокурсника раздражал девушку, раздражала сама ситуация. Вера тоскливо разглядывала потолок, карнизы на высоких окнах и думала о том, что ненавидит Андрея и очень любит. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы на этом лобном месте оказался он, а не она и его бы голым рисовал горбун! Каждую мышцу, каждый изгиб тела, тщательно штрихуя у основания бёдер. Боже, с упоением вспоминала Вера, какие жаркие у них с Андреем были первые встречи! И вот теперь он не видит в ней ничего особенного.

На глаза набежала слеза. Вера отвернула голову и поджала губы, чтобы не разрыдаться от унижения. Ей хотелось сбежать с места казни, которое она подготовила сама себе, но она осталась, прикованная чувством сильнейшей непримиримой злобы за оскорблённое самолюбие.

— Лицо не рисуй! Пусть будет безымянным.

Вера больше не позировала Квазимодо. У неё случился нервный срыв, и две недели она пролежала в больнице. Андрей не пришёл. До неё дошли слухи, что он прогуливает занятия, один раз и вовсе явился подшофе и измарал свой холст с натурой жёлтыми красками. Также Вере рассказали, что Квазимодо уходит позже всех и приходит рано утром, никого не допускает до своей работы и занавешивает её плотным покрывалом до пола. Все понимали, что он готовится к выставке, и не трогали.

Однако покрывало сдёрнули раньше. Сдёрнул Андрей, когда все присутствовали в классе. Все столпились у картины, никто ничего не мог сказать… Картина была выше всяких похвал — это был шедевр!

Многие были удивлены: после того как аттестационная комиссия признала, что Квазимодо написал гениальное произведение, Андрей подал заявление на перевод в другой вуз. Потом его видели на какой-то модной вечеринке: он пил, танцевал и целовал руки красивым девушкам. Вера тоже больше не появлялась в академии и как в воду канула — никто её больше не видел и ничего о ней не слышал. Говорят, что её мать приходила к ректору и на лестнице на виду у всех влепила Квазимодо пощёчину так, что бедный горбун качнулся в сторону, волосы его метнулись, как пожухлые травы в ветреную погоду. Скорее всего, Веру отчислили, но толком никто ничего не знал.

Через месяц в одном из парадных залов академии должна была состояться выставка лучших выпускных работ. Кроме работы студента Глеба Вийермана. Кто-то накануне замазал чёрной строительной краской лицо его обнажённой натурщицы.


Примечания

*Квазимодо — герой романа Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери» с врождёнными физическими недостатками, одним из которых был горб на спине. Имя Квазимодо имеет нарицательное значение: некрасивый человек, урод.

**Дориан Грей — герой романа Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», символ молодости, красоты, нравственной деградации и эгоистического гедонизма.

***Видоизменённая фраза «Стихи должны быть бесстыдными», авторство которой, по воспоминаниям Л. Я. Гинзбург, принадлежит Анне Ахматовой (Л. Я. Гинзбург, «Воспоминания об Анне Ахматовой»).

****Филонов Павел Николаевич (1883–1941) — русский художник-авангардист, основатель аналитического метода в живописи.

*****Лиза дель Джокондо (1479–1542), Мона Лиза — супруга флорентийского купца, портрет которой был написан Леонардо да Винчи. В «Жизнеописаниях» итальянского живописца, архитектора и писателя Джорджо Вазари (1511–1547) упоминается интересный факт, что во время писания портрета Моны Лизы Леонардо да Винчи приглашал людей, которые развлекали натурщицу шутками, играли и пели на лире.