Ариозо Кукушки. Главы 1-3

Глава 1. Алик

В ушах стоял монотонный шум. Легкий ветерок в лесу заставлял шелестеть листву, шуршать высокую траву. Откуда-то свысока противно скрипели сосны. Комары и слепни еще не надоедали, но этот паскуда дятел пулеметной дробью разрывал опухшие от вчерашней пьянки мозги. Алик уже второй час бродил по лесу. Пара десятков грибов даже не закрывала дна корзинки. Солнечные блики сквозь трепещущую листву деревьев — это сонмище взбесившихся солнечных зайчиков, мятущихся под ногами, мешали высматривать в траве грибы. Голова гудела, как вечевой колокол. С перепою глаза так отекли, что больно было глядеть вниз. Приходилось сильно напрягаться, чтобы хоть что-нибудь отыскать под ногами. И от этого напряжения нестерпимо ломило и в глазах, и в ушах.

Алик в изнеможении присел на ствол повалившейся сосны, еще влажный от росы, и раскурил чинарик из маковой соломки. В висках по-прежнему бухало а, проникающие в мозги, шумы леса стирали все мысли. И вот, наконец, по телу мягкой волной прошла истома, оковы внутри разжались, и то, что совсем недавно так мучило слух, становилось ласковой музыкой. Еще неясные мысли начали медленно наполнять туманное пространство головы, копошиться, наползая друг на друга.
— Ку-ку, ку-ку, ку-ку... — звуки извне колыхнули кисельный туман.
— Сколько же времени? Надо посмотреть на ходики... — Алик поднял тяжелые веки, — тьфу, черт возьми! Я же в лесу.

А кукушка все не унималась. Затуманенная, едва обозначенная улыбка расползлась по опухшему лицу:
— Кукушка, кукушка, сколько мне жить? — почти не шевеля губами, с полуоткрытым ртом медленно проворочал языком Алик, поэтому обращение позвучало скорее, как «ка-кю-щ-ка».

Кукушка по инерции провозгласила «ку-ку», затем, словно обидевшись, только одно «ку» и замолчала. Алик продолжал вслушиваться, но птица упорно не желала больше куковать.
— Один или два? Два или один? Или выходит полтора? Это что же, еще не жил, а уж помирать пора, что ли? — замедленно он перебирал вязкие мысли.
— Дура! — с сердцем сказал вслух и грязно выругался. Со злостью встал, поднял корзину с земли и зашагал в сторону болота. После самокрутки в голове поутихло. Тяжесть в теле немного отступила, а злость на кукушку словно пружины в ноги вставила. Он почти бежал. Уже начинали донимать комары, а на болоте их скоро будет тьма, прямо в глотку будут лезть. Набирать еще целую корзину, а время упущено. В деревню надо вернуться к десяти, к приезду матери. Опять будет недовольна. Грибов мало, черники не набрал вовсе, придется вместе с ней ползать по самой жаре, отбиваясь от слепней, глотая комаров и мошек. Завтра везти все это через Волгу, в город, на базар. Много не набрать. Не успеем даже вдвоем, хоть до темноты ползай, то мысленно, то вслух ворчал Алик с какой-то, неожиданно даже для самого себя, открывшейся прозорливостью, угадывая, где прячутся боровички, маслята и серенькие. Апатия отступила. Со злостью пришел азарт. Корзина довольно быстро стала наполняться. Но досада свербила, как заноза.

Опять мать будет воспитывать, опять будет строить скорбные гримасы:
— Что ты делаешь, сыночка? Что ж ты коверкаешь свою молодую жизнь? — писклявым голосом передразнил он мать. А потом вдруг тяжелой волной накатила обида:
—Опомнилась! Хватилась! Загнала в лес, как дикого зверя. Живу, как лешак. Восемнадцать лет — ни девок, ни танцев. Дядькина пасека, картофельное поле, да грибы с ягодами к базару. С...а! Маленький был, не нужен был. Выкинула, как щенка, к бабке в кишлак. А теперь: «Сыноч-ка! Го-о-ре мое! Твою мать!»

Злоба комом застряла в горле. Похмельная голова снова отяжелела. Обида волнами гнала кровь в виски. Казалось, сейчас лопнут глаза, уши, и кровь хлынет на лицо, на плечи. Вдруг стало себя так жалко. Алик в изнеможении опустился на пухлый, светло-зеленый, прохладный мох, прижался спиной к тоненьким двойняшкам березкам и заплакал. Он не колотился в рыданиях, плакал тихо, отрешенно. Искаженный мир растворился, размытый потоками слез, и на его месте так явно проступили картины недавнего детства...


Глава 2. Акташ

— Тася-апа! Тася-апа! Беги скорей. Алик опять дерется, — кричала соседка через дувал.

Теслиме быстро выгребла широкой кочергой из-под казана крупные головешки, накрыла шурпу крышкой, подхватилась и побежала по единственной в кишлаке улице к черным камням небольшого водопада, куда в сай обычно ходили играть и купаться кишлачные мальчишки и откуда теперь доносился гомон драки. Кумушки уже были тут как тут, верещали, как сороки, еще больше раззадоривая драку.

Мальчишки прыгали, как лягушки, увертываясь от палки, которой размахивал Алик, пытаясь достать кого-нибудь из обидчиков. Но вода мешала быстро поворачиваться. А мальчишки скакали по мелководью, взметая брызги руками и ногами в сторону Алика, и с жестоким детским удовольствием выкрикивая ему в лицо:
— Твоя мать джаляб! Твоя мать джаляб! Твоя мать джаляб!

Алик, захлебываясь слезами, водой, злостью, снова и снова пытался выбраться из воды, чтобы на берегу достать обидчиков, ну хоть одного поколотить палкой. Но кто-нибудь из мальчишек обязательно успевал подскочить сзади и столкнуть его в чашу под водопадом. При этом взрывы хохота безжалостного детского веселья вместе с брызгами эхом отскакивали от огромных валунов черного и красного гранита, теснившихся в узком сае. Поток не более трех-пяти метров шириной каскадом небольших водопадов с высокогорных ледников спускался через кишлак и уносил свои воды через долину к Сыр Дарье. На пологих местах сай разливался мелководьем, нагреваясь днем на галечнике. Здесь купались малыши, женщины стирали белье, овечью шерсть,

А у ребят постарше любимым развлечением было кататься на водопадах. В сае, огибавшем кишлак, их насчитывалось около двадцати. Под каждым водопадом имелись заглубления, выбитые падающим стихией. Мальчишки соскальзывали с края водопада вниз с потоком воды, погружаясь в ледяную купель, с шумом выныривали, затем по мелководью и камням, нагретым палящим солнцем, бежали до следующего водопада, согреваясь на бегу. Кто прибегал первым, тот занимал самое лучшее место на выступе и, естественно, прыгал первым. И вот так наперегонки они скатывались по водопадам до камня Туядек, который так прозвали потому, что он был похож на два горба верблюда. Дальше этого камня мальчишкам запрещалось удаляться от кишлака. С этого места они, что есть силы, неслись наперегонки в гору к самому большому, высотой около пяти метров, водопаду Полван, что означает великан. С этого камня отваживался прыгать только Алик, остальные начинали свой турнир со следующего, поменьше. Но уже через четыре-пять перекатов он выбивался в лидеры, и дальше все лучшие места уже были только его.

Это злило мальчишек. Безродный гяур не имел права быть лучше всех. Он жил в кишлаке с бабушкой. А та была не таджичкой и даже не узбечкой, а татаркой со смешным именем Теслиме, которое трудно было даже выговаривать. Поэтому ее все звали Тася-апа. Отец Алика уехал в какую-то Сибирь, а мать приезжала к сыну очень редко. Женщины постоянно судачили о ней, сыпали на ее голову проклятия, называли «урус-джаляб», то есть русская беспутная женщина. Мать русская, да еще гулящая это позорным клеймом жгло душу мальчика. Наперекор всему и всем он старался везде быть первым. И именно этого ему не могли простить сверстники. Алик жил в кишлаке как затравленный волчонок, постоянно огрызался, постоянно готовый к нападению, и, чуть что, за каждое слово, за каждый взгляд лез в драку. Как часто, засыпая или просыпаясь ночью, а летом глядя в черное звездное небо, он мечтал, что однажды приедет мама в длинном благопристойном шелковом платье, а не в этом позорном, которое называется грязным словом сарафан, где стыдно видны почти все ноги, голые руки и плечи, а на голове у нее будет газовый платок с блестками, и привезет она ему кожаные, коричневые ботинки, красивую рубашку с вышивкой, и они нарядные гордо пройдут по кишлаку и навсегда уедут в далекий загадочный красивый город.

Время шло, мама стала приезжать все реже, мальчишки дразнили все обиднее, Алик злобился все больше. В стране происходило что-то непонятное. Мужчины, возвращаясь из города, рассказывали, что скоро всех русских выгонят в Россию, всех, кто еще не успели убежать, и можно будет опять жить по старым законам. Алика стали дразнить еще сильнее потому, что по законам Шариата его мать должны убить камнями. А мальчишки, встречая его на улице, подбирали камни и, смеясь ему в глаза, приговаривали: «Для твоей матери».

Алик перестал ходить в школу, начал дичиться людей, больше сидел во дворе, часто уходил в горы с кишлачным дурачком пастухом Суннатом пасти коров, баранов, коз. И ко всем прочим несчастьям парня, ему за дружбу с пастухом прицепили прозвище «дивона», что значит придурок. Алик совсем замкнулся. Почти перестал разговаривать. Пастух приучил его пить кумыс. Хмельной напиток уводил его в мир грез, помогал забываться на какое-то время. Вскоре он освоился с сигаретами. А когда сигареты кончались, они с пастухом курили маковую соломку или анашу. И пока в голове был дурман, в душе царил покой.

Когда Алику шел четырнаддатый год, случилось то, что должно было когда-нибудь случиться. Как-то утром он не пошел в горы со стадом, собрал урюк. Помог бабушке разложить его в тени сушиться, собрал спелые яблоки, вместе они их порезали и тоже разложили на просушку. Затем он подмазал глиной облупившийся местами тандыр, разломал и заново сложил очаг во дворе, нарубил хворост. Провозился с раннего утра и до того часа, когда дети возвращаются со школы. Алик как-то упустил это обстоятельство из виду, когда в глубокой задумчивости вышел со двора и направился в сторону пастбища. Давно научившись не слышать разговоров и голосов на улице и не замечать людей, он вскрикнул от резкой боли, вонзившейся в спину между лопатками. Аж дух перехватило и в глазах потемнело. Резко повернувшись, Алик увидел в полуметре от своих ног камень размером в кулак, отскочивший от его спины, и камень был совсем не из глины. Мальчишки возрастом на три-четыре года помладше истошно хохотали, хлопая себя руками по бедрам, зажимая животы, кривляясь и тыча в него пальцами:
— Дивона! Дивона! Твоя мать джаляб! Езжай в свою Россию, русский татарин, к своей русской джаляб. Алик медленно наклонился, поднял камень, пару раз подбросил его невысоко, всего на длину своей кисти и вдруг снарядом зашвырнул камень в толпу школьников. Раздался дикий вопль. Кровь ручьем полилась по лицу одного из обидчиков, брызнула на стоящих рядом. Раненый мальчик упал и потерял сознание.

 Глава З. Зинка

Мать догадывалась, что Зинка не была самой скромной девушкой в институте. И как она, не блиставшая в школе успехами, получив аттестат с весьма скромными результатами, смогла поступить в Иванове в такой сложный институт? Мать гнала от себя сомнения: «Поступила, ну и поступила. Слава Богу! Учится». На удивление, Зинка переходили с курса на курс, редко зависая с хвостами. Но и с этими проблемами она умудрялась справляться без напряжения. Всегда веселая, всегда общительная. Милашка! Галина Григорьевна в каждый Зинкин приезд незаметно для всех пристально изучала ее фигуру. Но Бог миловал до самого окончания института. Когда праздновали дома получение диплома, Зинка вдруг пулей вылетела из-за стола и заперлась в туалете. Мать пошла за ней, и то, что она услышала сквозь запертую дверь, подтвердило ее самые худшие опасения. Побледневшая Зинка, выйдя из туалета, нос к носу столкнулась с матерью.
— Ну что, голуба, поговорим?

Зашли в спальню. Сели рядом на кровать.
— И когда свадьба?
— Он уехал по распределению в Коканд.
— А ты куда распределилась?
— У меня по выбору.
— Ну и что ты выбрала?
— Буду искать работу здесь. Удастся — до родов, не удастся после.
— А кто будет кормить тебя и ребенка?
— Не знаю.

Галина Григорьевна откинула голову назад и замерла так на несколько секунд. Затем, качнувшись всем корпусом вперед, хлопнув ладонями по коленям и резким кивком, как бы уронив голову на грудь, выдохнула:
— Завтра же оформляю отпуск без содержания и выезжаю в Коканд. Пиши, куда его распределили, и фамилию, — вышла из спальни и, немного погодя, вернулась с вырванным из тетради листком бумаги в линейку и ручкой.

Зинка молча, не поднимая на мать глаз, написала. Через день мать уехала в Коканд. Толик, так звали сбежавшего жениха, наговорил Галине Григорьевне про ее дочь такого, чего не пожелала бы узнать ни одна мать. Но угрозами испортить его карьеру, осрамить на новом месте, уговорами не позорить ее перед соседями она все-таки добилась своего: Анатолий приехал. Свадьбу сыграли. Но без регистрации в Загсе. Это был, скорее, ужин человек на двадцать близких родственников и друзей с работы родителей Зинки. Со стороны жениха никого не было. Сразу после свадьбы, так называемые, молодожены уехали в Коканд, по дороге, в Иванове, оформив в институте направление Зинке на тот же завод, где уже устроился Анатолий. Молодым специалистам дали комнаты в малосемейном общежитии, причем, по настоянию Толика, Зинка устроилась в другом крыле здания, чтобы как можно реже сталкиваться с ним в подъездах.

Рожала Зинка через пять месяцев после приезда, проработав чуть более трех. На заводе к молодой матери-одиночке отнеслись с сочувствием. Работу практически не спрашивали. Зинка просто занимала место. Причастность Анатолия к своей беременности она не афишировала. Когда приблизился срок родов. Зинку дней за пять положили на сохранение. К концу третьего дня она пожаловалась, что внутри у нее все горит и тянет живот. Дежурная врач спокойно сказала:
— Началось. К утру или завтра днем родишь.

Зинка вся напряглась и вдруг неожиданно спросила:
— А отказ когда полагается писать? До родов или после? Если до родов не откажусь, вы меня можете заставить кормить ребенка? Давайте я сейчас напишу лучше. И не показывайте не ребенка после родов.

Врач во все глаза смотрела на эту... Эту... И не находила слов, как назвать эту.
— Дайте, пожалуйста, бумагу и ручку, попросила Зинка, подойдя вплотную к столу врача, и потянулась было к авторучке, зажатой в ее пальцах.

Заведующая отделением с брезгливостью на лице резко отдернула свою руку:
— У меня много работы и бумаги лишней нет. С собой надо приносить бумагу для таких случаев. Выйдите. Не мешайте мне работать.
— А как написать заявление?
— В конце коридора на стене висят образцы, — резко отчеканила слова доктор.

Примерно минут через двадцать Зинка положила на стол дежурного врача заявление об отказе.      
— Паспорт принесите!
— Зачем?
— Для соблюдения всех формальностей.

Через нянечку, убиравшуюся в коридоре, известие моментально облетело все родильное отделение. В предродовую, куда перевели Зинку после начала схваток, то и дело заглядывали кто-нибудь из медперсонала. За полночь схватки усилились. Пока они были редкими и непродолжительными, Зинка подвывала и скулила. Другие роженицы, не подозревавшие о страшном ее решении, давали советы, как легче переносить муки, нашептывали, что некоторым делают обезболивание. Под утро Зинка торпедой носилась по коридору и визжала, как резаная свинья. Младший медперсонал перешептывались, кивая на «орущую дуру», садистски наслаждаясь ее муками: «Пусть, пусть покорчится». Наконец Зинка влетела в кабинет дежурного врача и истошно завопила:
— Сделайте мне обезболивающий укол!
— Обойдешься. Ложись на кушетку, — осмотрев Зинку, врач выглянула в коридор и позвала:
— Марья Ильинична! Переоденьте роженицу и отведите в родовую. Рожать будет на втором столе.

Роды прошли на удивление быстро и легко: ни разрывов, ни швов. Когда ребенка обработали и запеленали, акушерка поднесла девочку к Зинкиному лицу:
— Посмотри, какая красавица, на тебя похожа.

Зинка отвернулась.
— Не вороти рожу-то! Посмотри!

Зинка спокойно закрыла глаза:
— Спать хочу. Когда меня отвезут в палату? И дайте мне пеленку. Грудь перетяну.
— Ну, уж нет, «красавица», пока будешь лежать в больнице, молоко будешь сцеживать, «коровой» будешь! Где на отказных молока набраться?

Новорожденную снова положили на пеленальный стол. Малышка кряхтела и постанывала, иногда всхлипывала, как будто раздумывала, заплакать или нет.
— Ты знаешь, девонька, что ты натворила? Ты не просто отреклась от дочери. Ты ее предала. И это предательство проклятьем отпечатается на судьбах твоих детей и внуков. Это клеймо твоего проклятия принесет им много горя, бед, несчастий в жизни. Одумайся! Пока не поздно, одумайся!
— Не терзайте мне душу!
— Да где она у тебя, душа-то? Шалава!
— За оскорбление ответите! Я спать хочу. Отвезите меня в палату.

Шести- и девятичасовое кормление прошло без участия Зинки. Она спала. В двенадцать часов ей принесли стеклянную баночку:
— Вставай, сцеживаться пора, нянечка откинула одеяло:
— Вот сука! Ты зачем грудь перетянула? А ну садись! Цеди, лярва! — сунула ей банку в руки.

Зинка, с заспанным лицом, обрамленным жидкими всклоченными волосами, тупо смотрела на банку, двумя пальцами надавливая на грудь возле соска.
— Тёла! Смотри, как надо! — нянечка воткнула сидящей Зинке банку между колен и двумя руками, всеми пальцами, с силой надавливая, провела по груди от основания к соску. Зинка вскрикнула от резкой боли, молоко короткой струей ударило в дно банки.
— Вот как цеди! А то мастит нагладишь, если будешь себя жалеть и поглаживать сиську.

В обед роженицы со швами медленно, мелкими шажками, по стеночке подбирались к столовой. Они старались занять место на подоконнике, где на полусогнутых ногах, облокотившись на левый локоть, практически повиснув на левой руке, медленно поедали больничную пищу. Зинка, в числе немногих счастливиц, сидела на стуле во всю задницу и с аппетитом утоляла голод.
— Везет же, всяким …, — переговаривались за стойкой повара.

На пятый день Зинку выписали. На работе она сказала, что девочка умерла. Анатолий воспринял эту новость с облегчением. Через неделю после выписки в Коканд приехали мать с отцом. Комендант общежития впустила их в Зинкину комнату. Ни мать, ни отец не сказали дочери: «Здравствуй!». Дождавшись, когда щелкнет замок входной двери, Галина Григорьевна, сцепив зубы, подошла к дочери и с силой, наотмашь нахлестала ее по щекам.

А произошло вот что. Заведующая отделением по штампу предпоследней прописки в Зинкином паспорте заказала через главпочтамт переговоры с её родителями и все рассказала. Посоветовала, какие документы им надо подготовить дома и привезти с собой. Так и не поговорив с дочерью, родители ушли.

Работники Собеса и роддома проявили столько сочувствия и участия, что удочерение прошло беспрепятственно. Вот так Галина Григорьевна и Павел Петрович, молодые бабушка с дедушкой, которым было чуть за сорок, нежданно-негаданно стали пожилыми родителями. Малютку назвали Наденькой.

Зинка, отгуляв положенные пятьдесят шесть дней, вышла на работу. На юном лице не было даже отпечатка недавно произошедшей трагедии.
— Молодость..., — с пониманием кивали старики.
— Как курочка, отряхнулась и пошла.
— Да-а...

Приезд родителей остался для всех незамеченным. Так как Зинкино направление на работу было сверхплановым, ее с самого начала зачислили на работу техником в девятый цех. Занималась она всем понемногу и ничем конкретно Порученец с инженерным дипломом. Всегда на виду, всегда на слуху, улыбчивая, обаятельная, порхающая, она привлекала к себе внимание. Мужчины умильно улыбались ей вослед, женщины злословили. После случившейся с ней «трагедии» Зинка активно занялась профсоюзной работой. Особенно ей удавались организованные поездки за город: на водохранилище, на шашлыки, в горы, на лыжные прогулки. Загородные поездки сделали Зинку особенно популярной. Так в круговерти общественной работы, мелких любовных интрижек, непродолжительных любовных связей, в основном с руководителями среднего уровня, пронеслись три года после «смерти» дочери. И тут пришла «настоящая любовь».

Константин Семенович, Костик работал на этом же заводе заместителем начальника девятого цеха. Они постоянно, как бы случайно, наталкивались друг на друга. Им казалось, что они незаметно для всех уединяются в укромных местах. Костик «по делам» частенько заходил в общежитие. И дела эти почему-то заканчивались каждый раз поздно. Вскоре ушла на пенсию шестидесятилетняя заведующая лабораторией этого цеха. Заместитель престарелой заведующей, Сергей Исмаилович, последние два года практически тянул всю работу. Ему было около тридцати. Молодой, энергичный, грамотный, ни у кого не было сомнений в кандидатуре на освободившуюся должность. А Константин Семенович, не раздумывая, предложил это место своей Зинуле. Она слегка замялась:
— Но я как-то... не знаю этой работы. И там есть свой человек.
— Научишься! Ты еще больше свой человек.
— Да неудобно вроде.
— В карьере удобно только наверху. Пиши заявление. Пока начальник в отпуске, а я исполняю обязанности начальника цеха, получишь должность. Хватит быть девочкой на побегушках. Так перед обескураженными лаборантами предстала новая заведующая. Это назначение дало реакцию осиного гнезда, в которое засунули палку. Глухо бродившие сплетни про Зинкин роман покатились по заводу снежной лавиной. Жена Константина Семеновича появилась в общежитии в самый неудобный для любовников момент. Скандал мигом облетел и весь поселок, и весь завод. Четвертый цех лишился заместителя начальника, а Константин Семенович с женой, чтобы сохранить семью, уехали из Коканда. Зинка обыграла эту ситуацию в роли жертвы, которую принудил к сожительству влиятельный начальник. А должность она приняла в угоду деспоту, который, как все знают, был дружен с главным инженером завода. Но теперь уж ничего не поделаешь, что случилось, то сучилось, надо тянуть лямку заведующей лабораторией. Люди у нас хорошие, помогут. Да вот и Сергей Исмаилович благородный человек, на его опыт и моральные качества можно опереться. Настоящий мужчина.
Эту историю посмаковали месяц и забыли. А Анатолий саркастически улыбался в недавно выращенные усы:
— Поживем, пожуем...

Однако, что делать с лабораторией? Институтских знаний нет, Костика рядом нет, опыта нет, поддержки в лаборатории нет. А что есть? Есть всеобщее возмущение новоиспеченных подчиненных и обиженный Сергей Исмаилович — первый враг. Зинка-Зинуля на ползарплаты накупила хорошей закуски, вина, водки, накрыла стол в лаборатории и пригласила соратников по профсоюзной работе, знакомых по пикникам руководителей других подразделений завода и свой новый коллектив. Работники лаборатории не решились открыто устраивать демонстрацию протеста в присутствии такой силовой поддержки своей новой начальницы. Зинка разместила гостей таким образом, что ее зам оказался как бы во главе торжества, в торце стола, а сама она села рядом с ним, сбоку. Приглашенные руководители долго не задержались. В течение часа, сославшись на различные обстоятельства, многие из них удалились. Лаборатория гуляла до конца: с одной стороны, из любопытства, с другой не пропадать же такому добру.

Зинуля не уставала подливать то вина, то водки, ставшему уже милым, Серёженьке, провозглашая тосты за дружбу, взаимовыручку, поддержку слабых женщин в их одиночестве и незащищенности. Под конец, изрядно захмелевший, он выпил с милой Зиночкой на брудершафт и от поцелуя, в который она постаралась вложить всю свою захмелевшую страсть, Сергей потерял самообладание. Утром, проснувшись в общежитии, он почувствовал, как теплая волна нежности пробежала по всему его телу. Сергей лежал, раскинув руки по подушкам, а Зиночка мирно спала, по-детски подтянув ноги, упираясь головой ему под мышку, сопела в бок. Он вдруг четко осознал — за эту женщину порвет любого.

Дела в лаборатории пошли прежним чередом. Работу тянул Сергей Исмаилович, а Зинка носилась с бумагами, которые он ей готовил, по-прежнему занималась общественной работой, активно выступала на собраниях, клеймила бездарностей и лодырей, призывала к творческому энтузиазму. Вскоре получила однокомнатную квартиру в новом доме. Сергей сделал ремонт. Они жили без регистрации брака, но как муж и жена. И тут гром среди ясного неба. Беременность! Сергей, окрыленный, летал, а не ходил. Зинка сделалась угрюмой и раздражительной. Ссорилась с людьми, обижала подчиненных, которые проработали в лаборатории по десять, пятнадцать лет. Зинку пугали предстоящие роды. Она чувствовала угрозу своей карьере. Но в какой-то момент, наконец, осознала, что таким своим поведением может нанести еще больший урон, и угомонилась. Лаборатория с облегчением вздохнула.

Сергей продолжал работать за двоих, не обременяя мать своего будущего ребенка. Роды прошли, на удивление, быстро и легко. Мальчик родился крепенький и красивый. Сергей оформил отцовство, дал сыну свою фамилию — Галимзянов — и назвал его Аликом, по паспорту Александром Сергеевичем. Зиночка, к радости отца, со всем соглашалась. А ей, попросту говоря, было все равно. Сын сейчас был большой помехой. Освобождалось место второго секретаря профкома завода, которое прочили ей. А эти роды перечеркивали перспективу роста по общественной линии. Зинке ну уж очень не хотелось упускать эту возможность, поэтому она заверила в профкоме, что будет сидеть в декрете только по «больничному», пятьдесят шесть дней. Сергея в свои планы она пока не посвящала.

Из кишлака Акташ приехала свекровь порадоваться на внука. Когда-то молодыми они с мужем работали в горах под Кокандом на строительстве высоковольтной линии электропередач. Муж погиб, током убило, а Теслиме осталась жить в кишлаке, где он был похоронен. Сын вырос, стал инженером-химиком. Вот уж своего сына родил. Тася-апа не могла налюбоваться на внука, который был так похож на своего деда, ее незабвенного мужа. А Зинка сделала, как решила — вышла на работу, не дождавшись двухмесячного возраста сына. Не реагируя ни на какие уговоры, ни мужа, ни свекрови, перевела ребенка на искусственное вскармливание. Тася-апа затаила обиду на сноху. А примерно через месяц почуяла и вовсе что-то неладное. Словно черная туча заползла в дом. Зинка всем своим видом показывала, что дальнейшее присутствие свекрови в ее квартире нежелательно, не раз и не два заводила разговор о том, что в однокомнатной квартире вчетвером жить тесно. Напряжение в семье нарастало, Сергей мрачнел все сильнее и сильнее. Как-то. придя с работы, один, без жены, последнее время она частенько задерживалась, Сергей, шумно играя с сыном в ожидании ужина, вдруг на какое-то время затих. Эта тишина насторожила Теслиме. Она вышла из кухни и замерла. Сын сидел на полу, прислонясь к стене, крепко прижимая к себе младенца, и остановившимся взглядом широко распахнутых глаз, наполненных слезами, готовых вот-вот политься, глядел сквозь окно. Ребенку, наверное, передалась тревога отца, он притих и даже не шевелился.
—Что случилось, сынок? Расскажи маме, не таись. С тяжелым сердцем

Сергей поведал обо всем, что удумала Зинка. А решила она вот что: отдать трехмесячного Алика до года в дом малютки. А потом его можно будет оформить в круглосуточный ясли-сад. А пока, пополам с Сергеем, они будут платить алименты за уход и содержание ребенка. При ее широком круге знакомых она быстро провернет это мероприятие. Тем более теперь, после перехода на работу в профком, к их мальчику будет особенное отношение в доме малютки, так как завод шефствует над этим учреждением.

У Теслиме потемнело в глазах, сердце заметалось так, что готово было выпрыгнуть из горла. И в это время из прихожей раздался звук проворачивающегося ключа в замке. Сергей осторожно встал с пола, чтобы резким подъемом не обеспокоить малыша, передал его матери и быстро вышел навстречу жене. Она мурлыкала какую-то мелодию себе под нос, снимая босоножки. В этой позе ее и застал Сергей. Некоторое время оттуда доносилась негромкая перебранка. Он все время шикал на жену, чтобы она не срывалась на крик, потому что малыш уже начинал засыпать, а Зинка лютовала шепотом с таким неистовством, что ярость из нее вырывалась змеиным шипением. Ей было так обидно. Было такое замечательное настроение. Сегодня ей намекнули, что у нее в профкоме реальные перспективы роста. А потом были хороший кофе с дорогим коньяком и шоколадными конфетами. В общем, настроение — праздник. И. вот, на тебе, здра-а-сьте, пожалуйста! Опять кишлак будет ее учить, как надо жить. Когда они вошли в комнату, из растопыренных от злости Зинкиных глаз готовы были выпрыгнуть зрачки, которые из ореховых превратились в желчно-желтые. Казалось, даже начес редких волос на голове ощетинился. Это была уже не милашка Зинуля, а медуза Горгона, готовая уничтожить надоевшую, ставшую ненавистной свекровь.
— Какие люди пошли! Что они себе думают? Мир перевернулся, что ли? Шакалы не бросают своих детенышей. Это что за мать такая? Кукушка! Кукушка! Кукушка! — не обращая внимания на вошедших, шептала Теслиме, прижимая к себе, раскачивая на руках и убаюкивая Алика.
— Мама, что с вами? — обеспокоенный позвал мать Сергей.
Слезы полились из ее глаз. Она еще крепче прижала к себе внука и решительно, срывающимся на плач голосом, с ненавистью глядя прямо в глаза снохе, произнесла:
— Не отдам! Я заберу его к себе. Сама выращу, — потом встала и протянула сыну младенца, — возьми! — подошла к кровати, где спали сноха с сыном, воздела руки к небу и страстно, с надрывом заговорила, почти закричала:
— Аллах! Покарай это чудовище в облике женщины! Будь проклято ее поганое чрево! Будь проклята ее поганая постель! Сынок, никогда больше не прикасайся к этой змее! Собери вещи — и сына, и свои. Мы уезжаем домой.
— Скатертью дорога! Прямо сейчас, или, может, до утра подождете? Ужин готов? Или у вас хватает времени только мне кости перемывать? —

Зинка ушла на кухню, налила себе полную тарелку маставы, положила аж три котлеты и уселась ужинать в одиночестве. Ее покоробило от дурацких проклятий свекрови. Какая-то тревога пробежала по душе, но она отстранялась от всего услышанного. А назойливое беспокойство маленькой язвочкой дырявило что-то внутри.
— Да пошли вы все! — вслух, в пространство выпустила пар Зинка и со смаком налегла на ужин. Сама она так вкусно готовить не умела.

Теслиме в эту ночь почти не спала. Сердце заходилось от боли, обиды, ненависти. Когда на следующий день вечером под хорошим хмелъком Зинуля вернулась домой, она просто с пьяным безразличием констатировала факт отсутствия свекрови, мужа и сына. Не раздеваясь, бухнулась в кровать и провалилась в тяжелый сон. Сегодня после заседания профкома и утверждения ее, наконец, в должности заместителя состоялся банкет в кафе, где профком в полном составе шумно отметил пополнение своих рядов. Утром Зинка, нет, теперь уже Зинаида Павловна, узнала на заводе, что Сергей взял отпуск за свой счет на три дня и уехал с матерью и сыном в кишлак.

Выйдя на работу, Сергей, по совету матери, подал заявление об увольнении. И через две недели уехал в Томск, куда его давно уже звал приятель по институту. С Зинкой они больше так и не встретились. Она же сразу после перехода на работу в профком, еще до увольнения Сергея, была направлена на учебу в Ташкент. Вернувшись домой, Зинаида Павловна узнала, что ее нигде не зарегистрированная семья окончательно распалась. Вот и славненько. Не придется объясняться, что, поскольку Сергей здесь не прописан, ему не мешало бы освободить чужую жилплощадь. Тем более что к ней, наконец, пришла большая, настоящая любовь. Завоеватель трепетного сердца жил в Ташкенте и работал в Узсовпрофе. Он собирался иногда навещать свою новую приятную знакомую.

И понеслась общественная круговерть: собрания, совещания, обмены опытом, зоны отдыха, кафе, рестораны все то, что так любила Зинаида Павловна. Правда, она иногда навещала сына, три или четыре раза в году, как уж получится. Привозила свою долю затрат на воспитание Алика и городские деликатесы: колбасу, консервы, сгущенное молоко, шоколадные конфеты. В основном, посылала деньги почтой. Такое положение устраивало всех: и Сергея, и его мать, и мать Алика, кроме самого Алика, который молча носил в себе невысказанную обиду и растущую озлобленность.

Мальчик рос, страна разваливалась. Рушилось все, что еще совсем недавно казалось таким незыблемым. Пролегли новые границы, появились новые хозяева жизни. Завод был в простое. Зинаида Павловна потеряла свою должность. А Зинку, по старой дружбе, пристроили кладовщицей на склад готовой продукции. Денег стало катастрофически не хватать. Она совсем перестала ездить к сыну. Уже более полугода не была в кишлаке, когда ее вызвали в управление завода к телефону. Ждать пришлось минут двадцать, прежде чем снова зазвонил телефон. Это был звонок из Акташа.
— Беда! Беда случилась с Аликом! Его забрали в тюрьму! — сквозь рыдания кричала в телефон Теслиме.
— В какую тюрьму?
— В Коканд повезли!
— Да что случилось?
— Камнем разбил голову мальчику. Лежит в больнице.

Зинка подняла на ноги всех своих знакомых, друзей своих знакомых, свою большую» любовь в Ташкенте. В этих хлопотах и беготне по нужным людям она впервые в жизни ощутила ответственность, беспокойство за сына и даже удивилась этому новому для себя чувству.

Когда раненый мальчик поправился, Зинка, откупившись от его родителей, сумела во всех инстанциях замять это происшествие, тем самым спасти своего сына от детской колонии. После того как вся эта история благополучно завершилась, она приняла решение больше не испытывать судьбу и уехать в Россию, тем более что на восстановление СССР рассчитывать не приходилось. а вскоре могло стать проблемой получение российского гражданства. Теслиме совсем стала нелюдимой, ссутулилась, часто на ее лице были слезы, которых она не замечала. Без Алика жизнь померкла, но она понимала, что для внука отъезд в Россию — спасение. Она существовала, не замечая перемены дней. В кишлаке ей сочувствовали. Но чем можно было помочь в такой ситуации?