Рояль в тросах...

На носу День Космонавтики. Гендир — упрямый хрыч в кожаном кресле — орёт на летучке:

— Хочу Гагарина! Чтобы ностальгия! Чтобы слёзы у ветеранов!

— Всего его хотят, только где его взять.

И тут его осеняет. Рояль поднять с пианистом.

— Система тросовая на 400 кило. А «Steinway» с артистом — полтонны. Порвём.
— Не порвёшь, если не вредитель. Стране нужен символ. Ты что, против символа?
— Я против столкновения символа с физикой.

Но в телевизоре свои законы. Сказали — вынь да положь. Точнее, подвесь.

Лебёдки ставим какие есть. Трос — «галстучный», как на УАЗике. Крепим рояль за ножки. Маэстро — за ремень.

— Уважаемый, — говорю, — если начнёт пищать гидравлика — не дёргайтесь. Играйте ля-мажор. Он успокаивает.
— Так ведь фонограмма.
— А вы про себя.

Подъём пошёл. Секунда — рояль ровно. Две — рояль клюёт носом. Пианист — молодец, пальцами перебирает, а сам бледный, как лунный грунт. И тут, мать его, вижу. Левая стропа пушится, как старый шнурок.

— Всё, — говорю режиссёру, — опускай к хренам.
— Нельзя! — орёт тот. — Куплет не доиграли! Фонограмма плюс!

Ага, фонограмма. А у меня над головой полтонны добротного дерева и целый народный артист с идеальным слухом.

Трос лопается на последнем аккорде. Вместе с ним — наши нервные клетки. Рояль кренится, маэстро вцепляется в клавиши — играет уже всем телом. Девушки из балета визжат. Зал ахает.

Приземлились. Рояль — в щепки, артист — в суфлёрскую будку. Жив, только ноги трясутся.

— Ну, со вторым днём рождения, — говорю. — Гагарин бы оценил.

Пианист молчит. Потом выдавливает:
— Я там... одну ноту фальшиво взял. На подъёме.

Помогаю маэстро встать, попутно успокаивая:
— Главное — творческий замысел сохранён.

Проводил артиста до гримёрки и пошёл нервно курить.