Орган

  Антон приехал на место своей очередной работы. Среди деревьев, рядом с лесной дорогой стояло обветшалое здание театра.  Оно находилось не очень далеко от города, но его облик был ужасен. При виде него, складывалось ощущение, что в этом месте произошёл конец света. Однако одно лишь время так потрепало этот театр. Обкусанные эрозией известковые колонны, отбитые края ступеней и крыша, чуть наклонённая вбок, свисавший на кусках ржавого каркаса, обесцвеченный фасад и побитые окна встретили мужчину. Он вышел из машины и прошёл внутрь здания. Внутри было не лучше: отсыревшие стены, покрывшиеся плесенью, паутина кругом, потрескавшиеся стены, вздутый паркетный пол, погрызенные крысами и молью занавески и тканевые тюли – всё это в изобилии присутствовало там. Тут, в главном холе Антона встретила высокая, стройная девушка, она была брюнеткой, её волосы спускались серпантинами на её чёрный, с красными тонкмими линиями деловой пиджак. Она уверенной походкой простучала каблуками по гниющиму полу и подошла к Антону. Поправив квадратную металлическую оправу очков, деловым голосом произнесла: "Физическая форма соответствует требованиям, наверное, он отличный спортсмен."
– Здравствуйте, я Антон, приехал устраиваться. – Чуть смутившись сказал мужчина.
– Да, да, я поняла, не волнуйтесь. Вы отличный кондидат на роль охранника.
– Спасибо, но извините, а что тут охранять?
– Ам-ну-ка тихо, красавчик. – Поднеся палец к губам Антона прошептала женщина. – Пройдёмте за мной. – Сказала она и повела мужчину по коридору. Он видел треснувшие потолочные опоры, порванные советские социалистические плакаты, целые и битые бутылки на грязном полу.
– Вот, это здесь, голубчик. – Сладко произнесла женщина.
– Как-как, Вы меня назвали?
– Что? Молодой человек, узрите это. – Проговорила она отойдя в сторону.
Перед узким проходом вырос огромный зал. В нём была куча мест, покрывшихся пылью, а главное – огромная сцена.
– Это место забросили лет тридцать назад. Всё раграбили, уничтожили, но я планирую переделать этот советский зал в современный лофт для самых изысканных любителей театра. Для начала нужно вывезти отсюда весь хлам, ничего полезного тут не осталось. Чтобы всякие хулиганы не мешали процессу, Вы мне и нужны. Налево по коридору твоя комната, камер пока нет, будешь слышать шорох – проверяй. – Распиналась девушка.
  Антон же застыл, слова работодательницы проходили мимо ушей, перед ним на сцене, у стены стоял огромный орган.
– Вы меня слышите, согласна декорация красивая, но она знатно испортилась, она пойдёт в утиль.
– Но..
– Никаких но! Утром я приеду, заплачу за смену, непонравится, больше не приедешь..те. – Фыркнула девушка и, стукнув каблуком, ушла.
  Антон вытащил из машины еду и электрошокер, он мог пойти в подготовленную хозяйкой комнату, но направился к сцене. Сев на третий ряд, он глядел прямо на гигатнский инструмент. Когда-то мужчина сам учился играть на столь сложном в освоении представителе клавишных. Тусклый лунный свет во тьме пробивался сквозь разрушеный каркас крыши и заливал серебристым свечением сцену. Что-то живое проглядывалось в нём. Четыре боковые секции по две с каждой стороны, отделанные резным узором, словно наличники, с изящными трубами, между ними узкие коллоны – с пятью на каждой из четырёх и центральная часть, с окном тончайших, как иголки, регистров, будто зубы, сверху вынос с ещё одной коллоной из труб, как нос и два круглых отверстия, напоминавших глаза, под которыми ещё два маленьких окошка регистров, словно слёзы, стекавшие к самой челюсти. Он стоял, застыв, в отчаянии. Горечи. Злости. Обиде. На весь чёртов мир.
  Антон с сожалением смотрел на брошенный инструмент, который собирались уничтожить просто так, из-за невежества. Он вглядывался в орган, и когда под лунным светом в прохладном зале его глаза стали смыкаться, Орган вдруг вгляделся в ответ.
– Бррр, засыпаю, уже вон что чудится. – Пробормотал мужчина.
  Зашелестел ветерок по полу, глубоко из под сцены послышался треск. Сверху, под потолком раздался гул.
– О как же глуп этот мир! – Зазвучало мучительным, металлическим басом.
– Что поисходит? Что за шутки?! – Встрепенувшись, крикнул Антон.
– Если бы шутки, человек. – Донеслось в ответ.
– Так кто со мной говорит?
– Ах, тебе не понятно? Я говорю! – Загудел Орган скорчив злое лицо, роскошное дерево ломалось, и трещины морщинами выступали на лице. – Это я с тобой говорю, вечный пленник этих проклятых стен! Но судя по всему мне осталось недолго.. – Произнёс он, вобрав воздух.
– Может тебя ещё можно спасти?
– Очень благородно, но и так же наивно! Ты же знаешь, что за моё восстановление возьмётся не каждый мастер, а эта малосведущая особа даже не знает чем я являюсь! О нет, меня нельзя спасти, судьбой уже сказано — я мёртв! Но здесь не затем, чтоб трагично предрекать свой конец. Я хочу знать, что сделал ты. – Гудел воздух, двигались тонкие трубки, словно инструмент скрежетал зубами.
– Я? А что я? Я двенадцать лет занимался игрой на органе и ничему толковому не научился. Я освоил много клавишных до этого, но орган мне не покорился.
– И на что же ты прожигаешь свой талант? – Спросил инструмент надменно.
– Что зачит прожигаю? – Возмутился Антон.
– То и значит, почему тебя зовут голубчиком в этом захолустье, а не аплодируют твоей игре в красивом зале?
– Потому что я потратил 20 лет жизни впустую! А сейчас меняю работу каждые два месяца, чтобы не сдохнуть от голода!
– Впустую?! Да ты и был счастлив только тем, что играл, а отвернувшись от музыки встал на скользкий путь, который и привёл тебя ко мне! – Загудел Орган. Слёзы зазвенели, а пятипалые колонны задрожали.
– Ну и что? Что ты предлагаешь мне делать, бросить всё и остаться без денег?! – Крикнул мужчина со злости.
– Вот, вот я и добрался до истины! Ты всего лишь заложник, заложник своего страха, ты боишься не получить тех грошей, которые тебе заплатит та озабоченная дама, которой до театра нет дела! И ты даже сказать ей слова поперёк не смог, потому что боишься! Потому что ты трус!
– Да, да, гигант, ты прав, я трус! Но сам-то? Молчал в тряпочку, пока она была здесь, вместо того, чтобы показать ей, кто бесполезный, кто несведущ, а кто по правде важен!
   Воздух перестал гудеть.
–... О, как глубоко мы зашли... а ты прав, но меня уже ничего не спасёт, а ты не должен работать в коморках до самой смерти. Ведь тухлая жизнь без своего таланта может казаться долгой, но когда она неожиданно подходит к концу, начинаешь жалеть о потерянном, обо всём жалеть... – Кривя зубы истошно вопил инструмент.
– И что же делать по твоему мне?
– Играй!
– Играть?
– Да!
– Ни за что в жизни! Я не освоил, я не смогу!
– Ирай, человечишка!
– Я не стану!
– Я! – Взвизгнули трубы. – Сказал! – Гнилые доски на сцене задребезжали. – Тебе! – Колонны вырвались из пола. – Играй! – И руки с металлическими когтями накинулись на Антона. Злобная пасть выдувала ледяной воздух. Лунный свет исчез, в небе пронеслась искрой молния, и крыша театра вспыхнула, как спичка. Послышался удар грома. Мужчина оказался за кафедрой. Его глаза наполнились огнём, он понял, что прожигал свою жизнь, что это место должно сгореть с жалкими подачками, со страхом, а из пепла должен восстать талант. Антон начал...
  Среди треска старого дерева раздался чистый звук, умирающий инструмент давал свой последний безлюдный концерт, будто не простоял много лет без ухода, а просто на время ушёл в тень. Пламя перекидывалось с одной стены на другую. Оно взашло на сцену яркой актрисой, исполняя последний танец на пожираемой им сцене. Антон сидел в кресле, он не вставал, он задавал огню темп, он оживлял мёртвый Орган, он выводил свой талант из комы. Пальцы перемещались по грязным клавишам, даже когда вспыхнул и сам инструмент. Трубы не затихали, а лишь громче заливались прощальной мелодией, неизвестной ни сцене, ни Органу, ни самому Антону. Наконец огонь стал пожирать инструмент. Ударила молния и инструмент треснул пополам.
– С-спас-с-сибо! – Прошепели оплавленные трубы.
– Спасибо.. – Ответил Антон.
  Он быстро выбежал со сцены. Орган распался на две обугленные части. Тут же полил ливень и утихомирил пламя.
   Утром хозяйка долго отчитывала Антона.
– Мы сойдёмся на том, что ты не получишь денег! – Сказала она ему со злобой.
– Принято. – Ответил спокойно он.
   Тем же днём он поехал искать себе место в зале полном слушателей, а не в безлюдной коморке охраны. У него нет сильной школы, большого имени, но у него есть незабытый талант и наставление от старинного инструмента, что перед своей жестокой смертью открыл ему глаза.