Похвала самолёту АН-2

Предостережение читателю.

             Хоть поверхностный, да всё-таки же и знаток истории науки и техники, осмелюсь утверждать, что при всем изобилии артефактов человеческой цивилизации, создано очень мало устройств, не нуждающихся в каких-либо модернизациях.
Что называется - "наливай да пей!
Например это ЛОЖКА, КУВАЛДА, ну и ещё, безо всех сомнений, САМОЛЁТ АН-2.

              Чего уж проще: держи ложку при себе и - в любой момент уже готов к приёму пищи. О кувалде - и говорить нет нужды: размахнулся за ручку - тут тебе и пожалуйста:  самый сопротивляющийся материал окажется податлив человеческой воле.
Здесь уместно признаться, что жажда странствий,  как и, вообще, охота к перемене мест никогда не обуревала мной. Конечно, иногда в минуты праздности представлял я себя там-то и там-то, где происходят чудеса мира. Но это не были мечты – только лишь игра воображения, порой, чрезвычайного до крайности.

                Однако обстоятельства реальной жизни повелевали мне всё же перемещаться из одной местности в другую из сугубо практических соображений.  Вот и наперемещался досыта. Хотя всё моё существо часто как бы напевало песенку про  то что

 « сядь в любой поезд, будь ты как ветер. И не заботься ты о билете. Листик зелёный сожми-ка вы ладони – прошлое больше тебя не догонит».

            С некоторых пор и поезда стали в тягость.  Да и во многие места, куда бы меня ни направляли дела,  и по сейчас не ходят поезда, и даже разного рода вездеходы. А лошади да олени не могли бы обеспечить требуемый темп совершения деловых операций. Только авиация позволяла мне тогда справляться с делами дня. Вертолёты, самолёты…

            Из них, кроме лучшего моего друга – вертолёта МИ-8 в котором я не чувствовал себя пассажиром, а просто жил  в нём просто как дышал – но и

 (лёгкий многоцелевой  поршневой однодвигательный биплан с расчалочным крылом,)

 АН-2 предоставил себя в распоряжение парой дорогих воспоминаний…


…Во всём множестве моих телодвижений в пространстве и времени, именно этот аппарат (кажется, едва ли он тяжелее воздуха) два раза непринуждённо вывозил меня из обстоятельств, созданных мною вследствие личной моральной неустойчивости и поверхностных деловых компетенций.

                Каждый случай - это целая история моих приключений, подробное описание которых мною уже совершено. Да только знакомство с этими моими измышлениями чревато отвращением и самого упоротого книгочея от навыка складывать из букв хоть сколько либо внятные смыслы.

Реферативно.

                Оказалось, что именно в свои восемнадцать лет, уже приобретённый в социуме, мой опыт злоупотребления спиртными напитками руководил мною в случае, когда я в бессознательном состоянии сдавал в аэропорту Красноярска в камеру хранения свой багаж, состоящий из рюкзака и винтовки, завёрнутой в пальто. Но, вместо того чтобы сразу же вылететь в Иркутск, каким-то бессознательным образом оказался в самолётике АН-2, доставивший меня в некую деревню, населённую потомки зеков-лесорубов. Когда я вошёл в свой разум, то деваться мне уж было некуда и ночь, проведённая там, предоставила памяти эпизод насыщенный драматизм ситуации, из которой-то и вывез меня всё тот  же «кукурузник».

                А через десять лет, такая же, но уже персонально за мной прилетевшая аннушка полярной авиации, стала участницей в моих приключениях с несколькими ящиками капсюлей-детонаторов и бикфордовых к ним шнуров - при перелёте над девятью сотнями километров пространств Чукотки от Певека через Марково в Анадырь. 


                Нет, думайте что хотите, а  АН-2-ому - лёгкому многоцелевому, оборудованному поршневым двигателем и, представляющему собой однодвигательный биплан с расчалочным крылом, самолёту -

                многия лета!

                И в знак благодарности к этой замечательной машине, рискну я повториться, чтобы ещё раз  - насколько это мне удастся  - сжато рассказать о случивших когда-то делах при решающем участии этой  воздухоплавательной машины.



Раз первый.
( Извлечение из сочинения  Дорога странствий, проходящая через Конжул (Виктор Гранин) / Проза.ру   http://proza.ru/2015/01/22/1655  )

Итак мы  совершенно уж готовы начать свой спуск с горы в мир людей.

     Так случилось, что отток трудящихся - из блокированного бездорожьем поселка Конжул -  приобрел в эти дни массовый характер. Тогда, в составе контингентов изготовившихся к отъезду,  оказались не только студенты, завершившие свою изрядно подзатянувшуюся здесь производственную практику; но и некоторые иные работники, уж никак не попадающий под возраст школяров собрались дать дёру из дикой местности в цивилизацию, способную прокормить на своих отбросах и самых своих бездельников. Эти иные бичи, видимо, почли за благо в преддверии зимы перебраться к дешевым источникам тепла, собственно сказать – дармовым, какими они являются в тех же тепловых камерах сетей теплоснабжения.

    В порядке живой очереди завершив все расчеты с хитроумной бухгалтерией, все мы – после некоторого времени томительных ожиданий – погрузились в поданный экипаж.
Передвижная ремонтная мастерская на шасси артиллерийского тягача легкого типа пятой модификации была оснащена кузовом универсальным глухим. Но уж не настолько, чтобы не иметь дверей.

Внутри кузова, который можно бы назвать салоном, были устроены металлические стеллажи, заваленные металлоизделиями в форме единичных деталей и сборных узлов, всевозможным инструментом и отрезками металлопроката. Имелся также верстак. И  много еще чего такого, что некомпетентные люди опрометчиво называют мусором.
Пассажиры столь заботливо организованного рейса, плотно заполнили все объёмы салона, так что я, со своим креативным мышлением разлегся пластом на одной из полок стеллажа, и за всю дорогу досконально изучил своими боками конфигурацию поверхностей из  деталей мастерской на гусеничном ходу.

    Ехали  в этом глухом пространстве долго, совершенно не ориентируясь – куда? Лишь однажды остановились, чтобы размять затекшие члены – так, кажется, в старину называли все части тела, сочлененные с туловищем, да и сами отдельные части туловища, которым свойственна подвижность.

   
     Темнота уже сгустилась вокруг, и нам предстала жуткая нежить селения.
Жители давно покинули поселок, в котором мы сделали остановку. И в след за ними ушли животные: кошки, собаки, исчезли птицы – все то, что естественным образом сопровождает житье человека, создавая неброский, но, оказывается, естественный фон нашей обыденности.

     Темные силуэты домов, дворовых построек, заборов, ворот. Колодцы со вскинутыми вверх журавлями – без единой бадьи – только штанги безвольно повисли и неподвижны сейчас.

     Нет ни единого огонька в ночи. Мертвящая тишина заброшенного жилья пала ниц перед лицом звездных миров. Но мы-то ещё живы. И кто это затеял этот жуткий эксперимент, репетицию ли перед вселенской катастрофой? – не так уж важно.  Полная бессмыслица чьих-то устремлений жить, работать, строиться, плодиться и взращивать новые поколения.

     Прочь из этого места!

     Пришибленные открывшимся видом совершившегося здесь апокалипсиса, мы вновь забрались в кузов, показавшийся даже уютным после случившихся минутных переживаний.

     Гони!  И с радостью вновь услышали рокот мотора.
    Через довольно продолжительное время мы вновь остановились, и увидели, как два-три дома другого селения были столь же пустынны. Однако сразу же залаяли собаки и жилое окно приветливо мигнуло нам.
На крыльцо вышел человек - смотритель этого остановочного пункта речной пассажирской линии.

    Информация его была обнадеживающей:
-через два часа мимо будет проходить рейсовый теплоход. К этому времени нужно быть готовым дать костром световой сигнал, обозначающий наличие на пункте пассажиров.

Дружными усилиями на берегу быстро был сооружено нами внушительных размеров косттище. И оставшееся до встречи время все провели, пристально всматриваясь в темную пустоту залива, в которой угадывалась: слева - массивность облесенного мыса, справа - тонкая линия  выдающейся в его сторону косы.
Из-за мыса, на фоне звезд и произошло через какое-то время всеобщих ожидания некое упорядоченное смещение цепочки светил. Тогда  же и вспыхнул наш – в полнеба – огонь костра, осветив мигом наши повеселевшие лица.

Сейчас же возник и стал приближаться звук теплохода. Осторожно приблизившись, он застыл совсем близко у берега.  Двое молодцов вытолкнули длинный трап, и мы дружно ступили на палубу. Сразу же трап возвратился на место; вскипела за кормой вода и, содрогаясь всем корпусом, судно - задним ходом - развернулось в сторону выхода из залива, быстро погасило скорость и вновь стало мягко набирать её уже вперед, оставляя этот мир уже свыкшимся с собственной затерянностью.

Освоившись во глубине пассажирского салона – на этот раз без всяких преувеличений – настоящего,  мы разглядели там два-три пассажира, дремавших на обшитых дерматином скамьях среди своеобразной картинной галереи -  из  ряда клонов шедеврального черного квадрата -  иллюминаторов, и пристрастно приступили к скорому  их допросу.

Установлено было, что на борту имеется буфет, но хозяйка его отдыхает по причине позднего времени.

Совсем скоро была доставлена и она.  Сонная, недовольно бурча, открылась, отпустила испрашиваемое и скрылась вновь, унося с собой немалую часть наших заработков, наконец-то приобретших смысл.

Банкет был  тотчас открыт и продолжался  до самого утра, пока общими усилиями всего экипажа навязчивые эти пассажиры ни были выдворены на давно уж ожидающий их  дебаркадер.

Шумной толпой мы двинулись неустроенной прибрежной тропой по направлению к темнеющему поодаль телу плотины, соединяющий этот берег с берегом другим. Совсем близко от нас сонное зеркало водных масс глухо копило свою чудовищную мощь, встретив противоестественное препятствие, еще надеясь напрячься и обманным движением переплеснуться малым сначала ручейком через рукотворный кряж и уж затем включить выверенный со времени сотворения  неотвратимый механизм абразии, коим исполнены все выступы и впадины склонов гор и сами долины, и проложены русла рек, и всё, всё, всё, на чем покоится наше пребывание в миру.


        Лес арматурных стержней, глубокие пустоты незаполненных блоков, через которые перекинуты дощатые мостки, какая-то невразумительная работа кранов, едва не сталкивающихся своими стрелами, чтобы вынести в свою точку огромные бадьи, из которых серым потоком истекает бетон и  людской муравейник  вонзает в образовавшуюся жижу рукава вибраторов. Спешка царила вокруг, но что-то уж подозрительно близко лежала  в молчании темная масса воды верхнего бьефа, словно караулившая что-то.

       В низу же творилось, что-то невообразимое. И все же во всей этой кутерьме была сокрытая логика строительного аврала, сквозь которую пробиралась наша компания. И вышла-таки на твердую землю.

       Теперь, когда угрозы строительной стихии миновали, последствия завершившегося банкета на воде стали проявляться все более и более основательно. Скоропалительный союз любителей выпить дал уже трещину, стали расползаться еще совсем недавно нерушимые узы братства и уважения. Кучками растянулись мы по дороге, соображая – где бы добавить ещё по-маленькой, а то и покруче продолжить дальше праздник своего возвращения на большую землю.

      Собеседник мой все талдычил о своих подружках в общежитии алюминьстроя, и приглашал составить компанию. Уж там мы загудим! И я кивал головой, хотя окружающее стало теперь терять свои четкие границы. Мимолётно отметил  я угасающим  взором ряды однообразных домов, канцелярскую четкость благоустройства, и -  уже в автобусе - последние картины видений оборвались сами собой – и где я был: в общежитии ли, или еще где? Не знаю.

     Только открылся мне вдруг скругленный в углах проем двери и в нем, на зеленом фоне, обращенные ко мне снисходительно-насмешливые лица трех авиаторов; аскетическая обстановка салона и  несколько - все пустые - кресел. Видимо обилие такой информации было уж явно избыточным, потому, что резкая боль в ушах возникла сразу же, пока я выбирался наружу.

      Так я остался один.
 
      Где?

      Травяное поле, приземистое здание аэродромных служб, шест с поникшим колдуном; далее – какой-то поселок, с домами, рассыпанными по берегу залива.

      Опять водохранилище? Правый берег. Пока ничего не ясно. В кармане мятый листок. На зеленых его полях – реквизиты Аэрофлота – не Люфтганза же, в самом–то деле! Что написано?  Сумма – пять рублей. Это где-то совсем близко.

     Да вот же и написано - Осиновка! –назовём её так для того только чтобы не порочить собой добрых людей этого селения.

   Это чувство некоей вины привело меня сюда. Сокрытое во глубине более очевидных проблем, оно набросилось в момент бессознательности и управляло мной, когда я добирался до аэропорта, предусмотрительно сдавало багаж в камеру хранения – вот он, жетон с номером - изучало расписание рейсов, покупало билет, проходило регистрацию и вело на посадку, обманывая окружающих тем, что вот это человек перед вами, ни в коем случае не совершенно невменяемый, ну разве что слегка навеселе. А что - это  разве не в обычае наших путешественников?

     Ну и ну! Кто есть я – падший ли в порочное болото невыдержанности пропойца? - и это к стыду сказать похоже на правду; или я – удивительный феномен, с глубокими внутренними установками морально-этического содержания? – об этой возможности  смешно даже предположить.

    По крайней мере, теперь понятно - где я, и почему здесь.
(В этом же тексте  сейчас мною изъята для простоты восприятия умолчанием  действительно важная но  сложно составленная причина моего визита в деревню)

           Теперь  же стоило оглядеться. Улица, главная среди других, коротко отходящих в сторону от берега, утыкалась в самый край залива. Там, словно в бурю, скучился местный флот. Редкие красавцы еще сохраняли свою гордость, и, поблескивая дельными вещами из никелировки и лакированного дерева, с достоинством покачивались на воде, среди корабельного мусора, ржавых остовов на берегу и полузатопленных рядом. В центре улицы, наискосок от больницы возвышался бревенчатый клуб с обширным высоко стоящим крыльцом, откуда на деревянный растоптанный тротуар спускались широкие ступени. Рядом, на щите трепыхалась полусорванная афиша. Двери клуба были открыты, и внутри горел рассеянный свет. День шёл к закату. Из двери в дверь сновали озабоченные подростки. Поодаль приседала стайка местных барышень. Они над чем-то угарно смеялись, рассыпая веер кедровой шелухи. Временами из проулка выскакивала армада мотоциклов и мчалась на хохотушек, тормозила в испуг у самых ног подруг. Те деланно визжали и колотили гонщиков по спине.

     Жизнь шла своим чередом. Но было в этом всеобщем обыкновении что-то особенное для сего момента. Нет, нет, да бросится в мою сторону заинтересованный взгляд. Отовсюду. И эти разрозненные знаки внимания явно предупреждали об однозначном развитии событий.

     А что бы иное следовало ожидать в  этом поселке, основанном организованными партиями лесорубов. Сколько лесу повалено ими с тех легендарных времен! Давно уж позаканчивались и самые длинные срока. Нет уже в помине барачных мест отдыха уставших тружеников леса,  застроены эти улицы и каждый теперь свободен, да народили сообща совсем уже иное поколение потомков, но романтика приблатнённости не ушла насовсем, а приняла новые формы, совмещенные с новыми реалиями.
А стержень всего все же незыблем: не верь, не бойся, не проси. Да опусти вновь прибывшего.

     Вдохнув этот воздух предстоящих приключений, я отправился от дома к дому в поисках для себя ночлега.

- Нет! И никаких объяснений причины отказа.  Никто из хозяев не принимал страждущего постояльца.


    А уже начинало темнеть. Музыка, а то и смех доносились от клуба сквозь повторяющуюся трескотню мотоциклов на улицах посёлка. Я же тем временем был уже в затоне для плавсредств леспромхоза и присматривался, где бы приютиться. В каком-либо кубрике, рубке ли, или в машинном отделении. Годился бы и трюм. Но набежали собаки, весело брехая навели на возмутителя спокойствия своего хозяина, который  стал угрюмо гнать меня, досадливо отмахиваясь от моих объяснений и щедрых предложений благодарности.

    Делать нечего. И я побрел вдоль берега в сторону от негостеприимных пределов. Совсем скоро среди пустынных берегов наткнулся на бревенчатый ящик. А как же иначе можно обозвать это сооружение, всеми своими измерениями едва превышающее человеческий рост?

   Ценность находки возросла, когда внутри её обнаружила себя крохотная  стальная печурка;  бронеподобная дверь из лиственничных плах  замыкала перечень оснащенности  этого объекта - в общем-то универсального применения.

Сегодня это будет моя крепость. Потратив остатки сумерек на сбор в окрестностях изобильно разбросанных сухих березовых веток; завершил же оборудование приюта отрезком широкой доски, положив её на четыре кирпича.
Отрезок трубы, валявшийся на берегу, тоже не был обойден моим вниманием и был  приготовлен в изголовье моего ложа на случай батального развития событий. Если уж буду обнаружен, то не дамся поруганию, а буду отбиваться до последней возможности.

    Похолодало. Припасенные ветки уже весело сгорели в прожорливом огне. Давно уже было совсем темно, пока издали не донеслись первые признаки розыскной операции. Мотоциклы перемещались из края в край поселка, заезжали в тупики и проехали мимо меня уже пару раз. Однажды даже остановились, и тогда я услышал недоуменный обмен мнениями.

-Да где же он может быть?
-Наверное, спрятался где-то в домах.
-Нет, говорят же, что шел в эту сторону.
-Может быть – в лесу?
-Ты, че, совсем?
-Да ну вас! Крутнемся еще разок.

Однако, уехали.  А я преспокойненько заснул.

     Проснулся от того, что кто-то скребся за дверью. С трубой в руке, я отворил.  На фоне светлеющих небес темнел силуэт согбенного человечка – явно нестойкого для моего оружия.

-Че тебе надо?
-Однако, моя сытрож сидеси.

Китаец! Да откуда?

-Заходи.

Вдвоем нам не было просторно среди этих стен. Но в темноте разговор между нами не клеился.

-Водку пить будете?
-Да – только и сказал мой новый собеседник и тотчас нашарил где-то граненый стакан.

Я налил ему до краев. Он медленно выпил все,  аккуратно утерся ладонью. И моментально опьянел. Остаток ночи я слушал его протяжные песни на родном ему языке.

     И они нравились мне, и нравился сам этот китаец, и все случившееся со мной утратило былой укор. Теперь я чувствовал, как певец понимал мое состояние и   воодушевление изгнало уже его хмель и теперь пела сама воспарившая китайская  душа, тоскующая о чём то своём.

     Меж тем взошло солнце и открылась дорога.

     Оставив хозяину недопитую им бутылку я поспешил на  аэродром - туда, где просыхал от росы зеленый, как кузнечик, престарелый аэроплан, вчера доставивший меня в эту глухомань.

    Оглянувшись прежде чем окончательно скрыться за поворотом, я разглядел в дверном проеме оставленной только что обители все того же китайца. Кажется, он все еще пел песни своей далекой родины.

    О чём вообще пел этот человек? – было сокрыто в тайных знаках чужого языка, и в произвольном моём воображении возникала  печальная картина, сотворённая древнем мастером той страны:

Я ночью глубокой уснуть не могу,
Встаю и играю на цине певучем.
Мне ветер прохладный халат распахнул,
Луна освещает в окне занавеску.
Там, в северной роще птица поёт,
А в поле кричит неприкаянно лебедь.
В скитаниях что же увидишь ещё?
Печальные мысли всё ранят мне сердце.   


   Есть ли во тьме времён, - прошедших столь давно, что кажутся нам отнюдь не связанными с жизнью на этой земле - что-то такое, что представало бы более низким чем поступки, которые позволяем мы сейчас, когда умножается наша способность  - и в более благоприятных условиях - то и дело упускать возможность достойно возвыситься над обстоятельствами быта и найти тот тумблер, что включает (а всё больше  – выключает!) нашу обязанность быть творцом, каковая дана нам на радость, да и на беду.

   А мне вот сейчас не до песен. Надо же было и возвращаться на дорогу к дому.

   Немало потребовалось времени, пока раскачаются сельские авиаторы. То кассир никак не могла раздоить своих коров, то шофер с бензоцистерны никак не отыщется ни дома, ни у своей подруги, то нет погоды с одной из промежуточных метеостанций.
А пассажиры уже собрались и коротали часы за неспешными разговорами, уже угощая меня огурчиками-помидорчиками со своих огородов. Отыскался для меня и тяжелый кус вяленой лосятины. И я пожирал все это, даже не пытаясь угадать в каждом вчерашнюю отчужденность.
А её-то и не было теперь меж нами.
Вот, наконец-то нас и приглашают к посадке в АН-2
Слава!


Раз другой.
(также адаптированное извлечение  из сочинения  Миссия Южный берег (Виктор Гранин) / Проза.ру http://proza.ru/2017/03/11/469 )

              После череды предшествующих испытаний
 … все вместе подъезжаем прямо на стоянку к самолёту, грузимся, закрываем дверь салона, запускаем двигатель и начинаем рулёжку.

-Стоп! Этот знак понятным жестом показывает человек, выбегающий из здания аэропорта.
Останавливаемся.

-Что такое?
-Ваше разрешение на вылет!

     Командир смотрит на меня, а я на него.

- Полётные документы ведь у вас! Это говорю я
- Но вы же заказчик? Отговаривается командир воздушного судна.
- Так, пройдёмте в аэропорт – это уже дежурный приказывает нам.

     Идём и вступаем в дискуссию. Оказывается, в полётном задании указан аэропорт прибытия Апапельхино. И всё. Обратной загрузки нет.

-Что делать?
-Подавай заявку на полёт в Анадырь.

      Беру бланк. Пишу. Расписываюсь.

-А где печать?
      Печать Анадырской экспедиции находится на месте.  В Анадыре, а самолет, груз и я, разнесчастный представитель заказчика – вот тут, перед вами, в Апапельхино.

     Следует немая сцена, а я с тоской смотрю в окно и вижу здание с вывеской какой-то конторы. Есть идея! Срываюсь с места и бегу.  В конторе - с не запомнившимся названием - вслепую нахожу приёмную тамошнего начальника, как раз в тот момент, когда секретарша уже   выходит на обед.

      И  весь этот её законный час я просидел скрытно, только бы только не отыскал меня сердитый экипаж. Наконец, приходит секретарша и я начинаю сеанс обольщения. Собственно, я вру – какой уж в тот момент был я обольститель. Я молю. Я умоляю её наложить на мою бумагу хоть какую-нибудь печать, только не сильно и со смещением, чтобы реквизиты читались не вполне отчётливо.

       И она-та сделала этот подлог! А я ускоряюсь в сторону потерявшей меня группы заинтересованных лиц. Едва они  успевают хоть как-то среагировать на моё появление, как я уже предъявляю полноценный документ, а  уж он тут же рождает документ новый, от него - ещё новее и вот уже цепочка согласований замыкается. Разрешение получено.
      На взлёт!

      Наш старинный АН-2, трепеща всеми своими поверхностями преодолевает плохо расчищенную рулёжку, разгоняется и легко взлетает в серое небо над зимним арктическим  селением людей. Совсем скоро смрад рассеется, небеса станут чисто голубым, ни облачка, а под крылом под лучами солнца сияет белоснежная поверхность чаунской земли.  Откуда наш курс - на Марково.

             Воздух для пассажира не прогревается, потому что техник тщетно попытался было запустить обогреватель, да, чертыхнувшись, забросил его куда- то. Не беда – потом вспомнит. Главное, что мы летим.  А это значит, что весь кошмар дня перестал существовать, словно его и не было. Я же сижу, прикрыв глаза; и от меня идёт пар. Наверное, так испаряются тревоги  почти обморочного пребывания в гуще событий ни с того, ни с сего свалившиеся на меня в эти считанные часы дня ещё не закончившегося.

      В аэропорт Марково мы подсели, только на дозаправку. Ну и дозавправились- не покидая машины;  снова рулёжка, разбег и взлёт. Летим в Анадырь.
     Ура?
     Что-то долго летим эти оставшиеся три сотни километров. Наконец, сели. В Марково!!!

- В чём дело?
- В Анадыре лыжная полоса стратегического аэродрома Угольный не имеет посадочных огней, а по времени мы не успевали  прилететь до захода солнца,  допуска же для ночной посадки экипаж не имеет.
- Ну, ничего, завтра долетим.


     Завтра. До завтра ещё надо дожить? И точно, как в воду глядел.
     На стоянке закрываем салон на замок и уже собрались идти на отдых , как навстречу опять чёрный человек:

- С грузом стоянка запрещена.  Освободите самолёт.
 - Куда-?!!
- Это ваши проблемы. У нас инструкция.
- Так, кто старший на смене?
-Дежурная.
- Ведите!

      Дежурная по смене женщина собирается домой, к семье.

- О чём говорит этот человек?
- Таков порядок!
- Вы понимаете, что мы перевозим? – Экипаж безучастно стоит в стороне, а я же лихорадочно ищу выход из ситуации.
- Да, – отвечает дежурная – но разрядный груз не разрешается хранить на стоянке.
- А где его можно хранить зимой, да ещё ночью?
- Это не моё дело!
- Тогда вызывайте начальника.-
- Он ушёл.
- Ищите.

       Начинает звонить по телефону.

- В деревне нет нигде.
- Тогда решайте сами.
- Ничего я решать не буду, мне домой пора. Моя смена закончилась.

       И тут в голову мне приходит подсказка:

- Экипаж самолёта принял груз к перевозке, а это значит, что ваше ведомство отвечает за его сохранность вплоть до момента  передачи получателю.
- Но вы же представитель заказчика ?
- А моя обязанность -  обеспечить надзор за соблюдением исполнителем  правил перевозки и саму сохранность груза.

        И тут дежурная начинает плакать, просит отпустить домой - ребятишки ждут.

- Вы не плачьте, а лучше  принимайте решение.
- Давайте - оживляется она – положим груз в  будку дальнего привода. Она расположена далеко, никто там не бывает, я вот и ключи отдам.

       Будь что будет!  Едем, ставим ящики в будку, я закрываю дверь на ключ и наклеиваю контрольную полоску. Всё.  Теперь - ужин и ночлег в гостинице  для лётного состава.
 
        Итак, аэродром Марково. Довольно приличный объект. ВПП, правда грунтовая, но вот же на стоянке  отдыхают вездесущие крылатые машины ВВС. Транспортники АН-12. Маскирующая окраска, красные звёзды, вооружение хвостовых огневых установок наличествует. Значит всё на полном серьёзе.
   Действительно аэродром этот начался с ВПП экстренно построенной в годы войны  как запасной на легендарной трассе Аляска-Сибирь. В послевоенные годы использовался для базирования военной авиадивизии. Способен принимать зимой даже ИЛ-76, известен случай посадки ТУ-16, и даже (по недостоверным слухам) здесь сажали Ту-154 с угонщиками на борту. В общем, всё серьёзно в этой местности.
     Само село Марково образовано в 1649 году. Это старинное казачье поселение,  коренное население которого составляют потомки русских казаков, а, впоследствии,  русских мещан и крестьян, смешавшихся с юкагирами и эвенами, ламутами, чуванцами.  Они в целом унаследовали  архаический юкагирский тип хозяйства, но сохранили русский язык, русские и юкагирские особенности быта. Так образовалась единая этническая группа. Члены ее жили обособленно, общаясь лишь между собой и окружающим кочевым населением.
     Уклад жизни современных сельчан мало чем отличается от прежнего. Однако бытовые условия стали всё-таки значительно лучше. Марково — одно из крупнейших, благоустроенных сел на Чукотке. Основное направление хозяйства в селе — оленеводство. Благодаря уникальному для Чукотки климату здесь выращивают на полях и огородах овощи: капусту, картофель, свеклу, морковь.
Последние годы Советской власти внесли свои коррективы в жизнь села: военная составляющая здесь пришла в упадок, распадается и хозяйство.
      Но и в годы расцвета застоя коренные марковчане  трудовому энтузиазму предпочитали загул, и лишь необходимость выжить заставляла не бросать промысловые обычаи и сохранять навыки труда. Но молодёжь уже предчувствовала  куда идёт дело и творчески осваивало безделье и безысходность. Любимым занятием местных тинэйджеров было баловство. Наиболее продвинутые из них умудрялись даже использовать ан-двенадцатые в качестве мишеней для метания ножей. Местная охрана, конечно же, гоняла хулиганов, но количество пробоин в корпусах воздушных судов  увеличивалось день ото дня. Случается это  или нет, но последняя  эта деталь современных местных обычаев поведанная мне  вечерними доброжелателями, не позволяла мне предаться вполне погружению в безмятежные объятия сна.

     Утром наш улётный коллектив позавтракал в буфете и дружно отправился готовиться на старт.
   Отдохнувшее аэродромное начальство, помятуя о вчерашних событиях, обеспечивало нашему делу режим наибольшего благоприятствования – только бы скорее покинули пределы их ответственности.  Что соответствовало и нашим чаяниям. Поэтому лихо подкатили мы на марковской машине к дальнему приводу за грузом. И…

… волосы мои стали дыбом, да, кажется, принялись расти вглубь черепной коробки.
  Контрольная моя полоска на двери была разорвана!
  Что это всё значит? Что с моим грузом? Что делать?

    Первым делом нужно было установить – было ли совершено посягательство на элементы груза и если это так, то предпринять экстренные меры к нераспространению  похищенного среди населения. Тут без милиции не обойтись. Но…

    ...Но это же скандал. Это же расследование. Это же ограничение свободы перемещения каждого из обширного круга лиц, оказавшихся втянутыми в эту историю.
    Посланная мною машина отправилась собирать участников происшествия,  а я стал крепко размышлять.

    Прежде всего,  я определил возможное наличие следов. Так и есть – след вёл ко двери и от неё. Он был одиночным и со слабыми отпечатками обуви. Других повреждений у будки не было. Дверь заперта на врезной замок. Два окна на противоположных стенах также целы. Заглянув  через них вовнутрь будки я увидел свои ящики там, где я их и оставил вчера. Пломбы на таре, кажется, не повреждены. Но вот моя контролька…  Однозначно, она разорвана.

   Тут подъезжает машина с толпой обескураженных участников событий и с ними незнакомый мне человек. Кто это? Представитель спецслужб? Не похоже. Он выглядит не то что бы начальственно, а, наоборот, испугано. Его подталкивают ко мне. Вот…
   Оказывается,  это дежурный электрик. Ночью обнаружились неполадки в работе электрооборудования и его направили их устранить. Ничего не подозревая о тайных наших манипуляциях, он привычно открывает своим комплектом ключей  интересующую  всех нас дверь и видит какие-то военного вида ящики с заводскими пломбами. Это обстоятельство его перепугало - мало ли каких заморочек можно ожидать от тайных хозяев ящиков. Поэтому он запирает дверь и, возвратясь в службу, делает молчок.
   Теперь кое-что для меня проясняется. Но так ли это на самом деле? Надо узнать. И я решаюсь на рискованный шаг; я открываю дверь, я вхожу в будку, и осматриваю ящики, а, прежде всего, пломбы. Они, действительно целы. Хотя мне ли не знать какие манипуляции допускает пломба. Сам не раз делал такие фокусы без зрителей.
   А, будь что будет. Семь – или сколько их там у меня - бед, но ответ один.
   Быстро грузимся и вылетаем курсом на Анадырь!
 
   На аэродроме меня встречает наш главный инженер и, с каким-то особенным интересом, вопрошает:

    - Как дела, Виктор!
    - Нормально – отвечаю я,  и мы пожимаем друг другу руки.
    - Давай, перегружайся – и указывает на стоящий  рядом  вертолёт – привет семье!
      Здравствуй вертолёт МИ-8.  Самолёт АН-2 –прощай. Слава тебе!!

    Всего через полтора часа нового перелёта я оказываюсь дома. Бросив взрывоопасные ящики на попечение кладовщицы нашей аммонитки,  я обнимаю свою жену, и она ведёт меня домой показывать очередной прорезавшийся зуб нашего малыша. 

14.04.2026 11:45