ВАхтер слушает вас

 

Как только я перешагнул порог Управления пожарной охраны Ленинграда в октябре 1975 года, услышал, как пожилой, худой как борзая мужик в строгом черном костюме, при черном галстуке, гаркнул эту фразу в трубку телефона. Мужик был с сединой на висках, а лицо – сыскное. Костистое. Я сразу вычислил – контора глубокого бурения. Почетная пенсия. И контора поставила его на этот пост не напрасно – только вахтёр может знать, кто, когда, во сколько. У кого вечером в дипломате едва слышно звенит стекло. И кто выходит вечером вместе с секретаршей.


В доблестную пожарную охрану я, внештатник «Ленинградской правды», пришел по совету своего учителя в журналистике Виктора Шурлыгина.


- И что ты маешься в этой бурсе с пышным названием факультет журналистики? – спросил он. – Там же среди преподавателей нет ни одного профи. Да еще и военная кафедра началась. И таскают тебя, старшего сержанта запаса, каждый четверг на ковёр, к генералу, сыну генерала. И дрючит он тебя за студентов твоего взвода. Один не брит, второй без галстуха. У третьего ширинка не застёбнута. А я тебе синекуру нашел – пальчики оближешь. У пожарных. В отделении пропаганды и агитации. Будешь заметки писать – прячьте спички от детей, репортажи с пожаров. А на службу можно ходить два раза в неделю. И зарплата – 175 рублей! В свободное время будешь строчить для нашей газеты. Гонорары – на огненное зелье и воду, да табачок.


Поэтому я с таким упованием и переступил порог помпезного здания на набережной Мойки. А тут с порога – недрёманное око майора Пронина, слово и дело.


- Вахтёр, - с нажимом на «ё», поправил я. – Учусь на журфаке.


- ВАхтер, - сказал он тоже с нажимом, положив трубку. – И не Вам, юноша, учить меня русскому языку. И стрельнул взглядом – 7, 62 мм.


А я к 1975 – му году уже отточил на эту контору – вот такенный зуб. В марте 1973 года написал репортаж в «Ленинградской правде» «Паруса для «Седова». А для этого нашел поиском по пивным Кроншлота мастера парусных дел Василия Рякина. И после распития с мастером двух бутылок «Зубровки» уломал старика взяться шить паруса для барка. Упирал на то, что мы англичанам всегда сусала чистили. В особенности тут – у Кроншлота. И до того накалил Рякина, что он грохнул кулачищем по столешнице, так что посуда подпрыгнула:


- Передай капитану Митрофанову, что Рякин не подведёт флот!


А на барке ломали голову – где шить, кто возьмется, неужто англичанам золотом платить будем? Позор! Капитан «Седова» Пётр Митрофанов после выхода репортажа предложил пойти с ним в кругосветку. Закончить курсы и обслуживать дизель, который во время походов практически не работал. И написать вместе книгу под двумя фамилиями. Что тут со мной начало твориться… Мечты… Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до половины… Увижу Тропик Рака, Южный Крест. Подал заявление на увольнение из ВОХР Адмиралтейского объединения, где служил стрелком.


Кадровик – копия вАхтера из Управления пожарной охраны оглоушил:


- А кто это, гражданин Терёшкин В.Е., 1951 года рождения, подписку давал? На пять лет? А? Показать её? Кругом – шагом марш!


А потом был ещё старший лейтенант КГБ Юрий Богатырёв, куратор журфака. Как только я подал заявление о переходе на заочное отделение, он выдернул меня в гостиницу «Октябрьская» и там так кровь створаживал, угрожая волчьим билетом за анекдот про лично дорогого Брежнева в курилке у 603 аудитории… Угрожал увольнением жене Тане, работавшей в какой – то космической конторе, секретной настолько, что вывески на конторе не было, а вот солдаты, проверявшие пропуска у турникета, были в голубых погонах. Танюша со смехом мне рассказывала, как три их ГИПа – главных инженеров проекта поехали в командировку куда - то в кемь. Если кто не знает, то ознакомьтесь: «Топонимическая легенда. Согласно этой версии, название произошло от аббревиатуры бранного выражения К. Е. М. («к такой-то матери»), которое якобы писалось Петром I в указах о высылке на север». Из соображений секретности спецы ехали в трех разных купе. Из все из той же секретности разговоры с попутчиками вели исключительно о бабах и водке. Приехали в какую – то лютую кемь. Поселились у бабки – клюшницы Дуси. И пошли отмечать командировки к председателю колхоза. А тот, увидев, откуда гости, ошеломудил:


- А, присматриваете, где шахты строить для ракет?


Если бы не 100 грамм самогона бабки Дуси, ленинградские гости брякнулись бы с лавки. Но они сделали морды кирпичом:


- Да с чего вы взяли, что мы ракетчики?


- Да как же мне не знать? – удивился председатель колхоза. – У нас в прошлом годе в аккурат у бабки Дуси, геологи месяц проживали. А та бабка такое зелье варит – от него не только наши мужики под заборами валяются, но и геологи попадали. Дуся у нас из знатного рода. Все гнали. И она тоже. Вот геологи и рассказали – тут у вас шахты настроят, будем оттель супостату кузькину мать показывать!


Старлей угрожал, что и маму с работы бухгалтершой в штабе Прикарпатского военного округа попрут. И папу, что работает на заводе телеграфной аппаратуры почтовый ящик № 246. Когда старлей устал запугивать, стал манить пряниками – мол, окончишь журфак на дневном, по - английски будешь шпрехать - как Бонд. А потом поедешь собкором в Нью - Йорк. Или в Лондон. И будешь пописывать в газету. И выполнять кой – какие крохотные поручения.


Но я, старший сержант запаса, прошедший Крым и рым, узнав,что за сучья контора меня выдергивает, принял два стакана сучка в забегаловке рядом с журфаком. Без закуски. И было мне уже море по колено.


- Да я, старлей, с тобой побрезгую на одном гектаре срать сесть! У вас же руки по плечи в крови.


Старлей не ожидал, что в октябре 1975 года какой – то засранец второкурсник так влупит ему меж глаз. И зашелся:


- А, чистенькими ручки хочешь сохранить? Ты думаешь, мы не знаем, что страна сидит на нефтяной игле? Что экономика в глубокой жопе? А кто это всё будет разгребать, кремлевские старцы? Ты, если откажешься, вспотеешь раскаиваться! И запомни – мы ещё придём к власти!


Но я всё - таки смог соскочить из этого трамвая. Не зря в нашем студенческом театре журфака МХЭТ был не последним актёром. Набил карман куртки пустыми страницами, вызвал старлея на улицу Фурштадскую, что рядом с Большим Домом, и пригрозил – если не отстанешь, сейчас поднимусь на крышу вон того дома на Литейном, брошу сто листовок с таким текстиком: «В моей смерти прошу винить старшего лейтенанта КГБ Юрия Богатырёва». И после этого сигану вниз головой. Тут старлей страшно заскрипел зубами, взял с меня подписку о неразглашении и пошел на службу, мысленно смазывая очко вазелином. Начальство за такой соскок ставит клизму по старому рецепту: на ведро скипидара три килограмма патефонных иголок.


После представления начальнику Управления пожарной охраны полковнику Исаченко я покинул здание огнеборцев. Вахтёр просверлил мне спину таким взглядом, что спина у меня задымилась.


Когда я пришел в первый раз на работу, вахтёр поджидал меня с толстенным томиком словаря. Развернул его и ткнул пальцем:


- Учитесь, Виктор Егорович, правильно ставить ударения!


И я с ужасом увидел, что в словаре ударение поставлено именно на первом слоге. ВАхтер!И шАхтер тож


Я закусил удила. Пришлось обратиться к преподавателю, который учил нас русскому языку. А это был знаменитый Кирилл Горбачевич. Профессор. И он объяснил, что все словари составляют люди сильно за 70, а то и восемьдесят. И посему они – носители лексики, фонетики языка, на котором говорили во времена их юности.


Вахтёр, завидев меня, срывал трубку с телефона и гаркал:


- ВАхтер слушает вас!


В своей ненависти он даже не обращал внимания, что телефон не звонил. Ему было важно дать понять жалкому бумагомараке, кто в стране хозяин. Ведь сам полковник Исаченко, начальник УПО с ним за руку здоровается!


В доблестной пожарной охране я прослужил восемь лет. Писал о пожарах, делал телепередачи, ездил на пожары, тушил их. Шел по пути любимого моего Папы. Хэма. Он был файер репортер. Пожарным репортером. И криминальным.


Через восемь лет мне вдруг предложили работу старшим литсотрудником в детском журнале «Костёр». Я года четыре, пользуясь свободой, что давала служба в пожарной охране, пытался писать для «Костра». Всё шло в корзину. И когда в 1977 году мне предложили в составе агитбригады ЛГУ поехать на месяц по Северному Морскому Пути, сердце моё ёкнуло. А вдруг увижу такое, что нужно именно для «Костра»? Отец говорил, что в Терёшкиных течет кровь поморов – староверов. А тут - увидеть не просто берега Белого моря, а весь огромный, свирепый северный путь.


В море нашу агитбригаду передавали с борта на борт. С сухогруза на сухогруз. Особое удовольствие было карабкаться как мартышка по штормтрапу в болтанку. Телевизор в те совковые времена не работал. А десяток совковых фильмов экипажи смотрели не только задом наперёд, но и кверху ногами. Причем в болтанку делали это сидя на полу. Поэтому нашу бригаду принимали на ура. И поили до пьяна.


На острове Диксон я первым делом устремился в тундру. После долгих дней во льдах, лютых туманах, когда ледокол с разгона наползает пузом на льдину, и она не сразу, не вдруг, но проламывается. Ух! Поэтому скромные синие цветочки на кочке растрогали до слёз. Но только я решил их сорвать, как сзади раздался строгий мальчишеский голос:


- Дяденька! Не рвите цветы в тундре. Мы – зеленый патруль Диксона.


Я оглянулся, сзади стояли три пацана с серьезной собаченцией. На рукавах у них были зеленые повязки. И я, вернувшись в Питер, написал репортаж «Зелёный патруль Диксона». И надо же – именно из – за этих ста строк меня и взяли в детский журнал с инквизиторским названием, как писал Сергей Довлатов.


Я даже сидел на том стуле, на котором сиживал Сергей. И эти четыре года в журнале с миллионным тиражом, знакомства с литераторами, имена которых гремели на всю страну, стали для меня школой выживания. Планка была высока. В «Костре» публиковались такие патриархи как Самуил Маршак, Корней Чуковский, Евгений Шварц, Леонид Пантелеев, Михаил Зощенко, Виталий Бианки.


На редакционных посиделках с рюмкой чая старожилы рассказывали, что печатался и Иосиф Бродский. И Олег Григорьев. Владимир Уфлянд и Евгений Рейн.


Но в «Костре» разгорелась гражданская война, где всё, что было молодое стало воевать с таким мастодонтом как главный редактор Святослав Сахарнов, фронтовик, писатель – маринист. Он был матёрым литературным дельцом. Человеком без совести чести. Надо ли говорить, что матерый морской волк, мастер интриги, обвел вокруг лапы молодых и зелёных юнг? И я вместо старших литсотрудников был низвергнут в учётчики писем. И мне уже шепнули, что завтра меня – как одного из зачинщиков бунта уволят. Именно в этот момент мне и позвонила Галя Сапунова, она вела рубрику «Человек и природа» в «Ленправде», и шла на повышение. Завотделом информации. А серпентарий «Ленправды» я знал на собственной шкуре, внештатником печатался там не один год. И шкура моя, рубцами и зажившими укусами говорила – не ходи, сожрут и не подавятся. Ты же давал слово – не ходить. Но - жена, двое детей. Песнь известная. Горькая.


В «Ленправде» я сидел за столом моего учителя Вити Шурлыгина в кабинете 312. Он уже ушел в писатели. Одна за другой выходили его книги о космонавтах. Шурлыгин долгими вечерами, в голубом дыму наших трубок, под бесчисленные стопки перцовки, убеждал:


- Уходи из прессы. Скурвишься, испишешься, наберешься как паршивый пёс канцеляритов и прочих уродцев. И самое паскудное – заведётся в тебе такой маленький, вонючий цензор. Твое дело – писать прозу!


Но я был упертым экологическим журналистом и бросался грудью на бесчисленные амбразуры. На столе моём стоял телефон «Дежурного репортёра». Эту рубрику придумали Серёжа Чесноков и Лиза Богословская. А Галя Сапунова была крёстной мамой. Раз в неделю каждый журналист отдела информации дежурили у телефона и выслушивали жалобы ленинградцев на неисчислимые напасти мегаполиса. Шел 1988 год. И уже стало чуть легче дышать, повеяло свободой. И Серёжа с Лизой стали искать через "Дежурный репортёр" места массовых расстрелов в Ленинграде. Собирали читательские свидетельства. В которых звучало - Левашово. Звучали и другие места.


В один слякотный питерский вечер на моём столе зазвонил телефон. Я поднял трубку. И мембрана задребезжала от мощного голоса:


- Могилки ищете, ямки, суки демократические? Да хрен вы что найдете! У нас на Литейном, в Большом доме в подвале стояла мясорубка. Да такая, что молола день и ночь. Одного не любила – металлических пуговиц. И мы всех вас туда ещё – попомни моё слово, сучий потрох, спустим вниз ногами.


И я узнал голос. Это был он. Бессмертный ВАхтер.