Ниновка далёкая и близкая. Глава 74

Зима 1919 года в Ниновке была не белой и пушистой — чёрной. Чёрной от горя, копоти и запекшейся на снегу крови.

Над селом больше не плыл сладковатый дух солода — винокуренный завод Власова стоял мёртвым остовом, с выбитыми окнами и пустыми чанами, где теперь гулял ветер, как по могиле. Та же участь постигла кирпичный завод Белянского. Мельница, что кормила округу, замолчала навсегда: её жернова, казалось, впитали в себя всю боль и усталость этих мест. Склады были вскрыты, зерно вывезено, а сами помещики сгинули, будто их и не было.

Власова видели в последний раз у криницы: он долго пил воду, крестился на Карпово озеро, а потом растворился в ольховатских лесах. Белянский под покровом тумана погрузил семью на подводы и ушёл в сторону Белгорода — или не ушёл. Ниновка не знала. Люди боялись спрашивать, боялись даже глаза поднимать, проезжая мимо пустых усадеб.

— Неразбериха, Паша, — шептала Евдокия, пряча за пазуху последнюю горсть соли. — Раньше хоть порядок был: завод работал, мельница молола. А теперь… Белянские ушли, Власовы сгинули, а нам тут расхлёбывать.

Паша молчала. Она давно поняла: никто не придёт спасать. Ни белые, ни зелёные, ни Бог. Раскулаченные мужики, чьи руки помнили каждый вершок своей земли, не могли смириться. «Своё отдавать? В общий котёл?» — гудело по дворам злым шёпотом. Многие, не выдержав, ушли в Ольховатский лес. Там, в глубоких оврагах между Ниновкой и Слоновкой, затаилась иная жизнь.

Под густыми кронами заиндевелых дубов мужики рыли землянки — по-крестьянски добротно, на века. В этих «лисьих норах» пахло не свежим хлебом, а махоркой, сырой землёй и оружейным маслом.

Лесные братья — ниновские, ольховатские, слоновские — сбивались в общие отряды. Сидя у крохотных костерков, дым от которых старались прибивать к земле, они планировали набеги.

— На станцию Новый Оскол эшелон с зерном пришёл, — хрипло шептал Прохор, бывший дягелевский наймит, поглаживая обрез. — Не отдадим. Наше зерно, новооскольское! Пусть лучше в снегу сгниет, чем комиссарам в город уедет!

Голод быстро стирал грань между честным пахарем и лесным волком. Они мечтали выбить «кожанок» из волости, верили, что вот-вот со стороны Харькова придут свои — деникинцы — и жизнь вернётся в старую колею. Но пока только снег заметал их следы, а за пазухами вместо крестов всё чаще холодела сталь.

 Паша стояла у окна, глядя на дорогу.

— Тихон, не ходи сегодня в лес за дровами, — просила она. — Бают, в Ольховатке опять стреляли. Обоз остановили, людей положили ни за что…

— «Свои» они, Паша, да теперь — волки, — глухо отвечал Тихон. — Вчера Прохора встретил на опушке — глаза шалые, борода в инее. Говорит: «Мы за своё стоим!». А сами обозы грабят, хлеб отбирают у таких же, как мы.

— Иди к ним, — вдруг сказала Паша. — Не молчать же вечно.

Тихон поднял на неё тяжёлый взгляд:

— Ты чего, Паша? Они же не власть свергать идут. Они грабить идут. Прохор вчера мужика из Слоновки застрелил — за мешок пшена. Своего же!

— А Герасим? — Паша не отводила глаз. — Герасим твоего отца чуть не расстрелял. Вспомнил?

Тихон замолчал. Долго молчал — так, что Паша услышала, как в печи догорает головешка. Он смотрел в пол, на свои руки — крестьянские, жилистые, помнившие и плуг, и топор, и дратву.

«Пойти в лес? С кем? С Прохором? Или остаться здесь? А здесь — Герасим…»

Взял шапку, вышел на крыльцо. Постоял, глядя в звёздное небо — высокое, равнодушное, чужое. Вспомнил наказ отца: «Не в ту сторону идёшь, сынок…» Тогда не понял. Теперь понял.

Вернулся.

— Не пойду, — сказал коротко и глухо, будто камень уронил. — Значит, так.

Паша не стала спорить. Она понимала: Тихон прав. Лесные братья начали с правды, а кончили душегубством. Но и Герасимова правда была страшнее любого обреза.

В ту ночь над Ниновкой снова плыл запах пороха.

Лесные «братья» вышли из теней. На тракте они перестреляли конвой, перевернули сани с зерном. Зерно рассыпалось по снегу, смешиваясь с кровью. Люди хватали его горстями и убегали обратно в чащу.

А под утро Митька Косой прискакал с тремя красноармейцами.

— Выходи, лесная сволочь! — орал он.

Обыскали полсела. Взяли троих молодых парней с патронами и краюхой казенного хлеба. Расстреляли тут же у сельсовета.

Паша смотрела в щель ставен. Видела: Герасим стоял в стороне и после подошёл к телам — снял шапку и перекрестился украдкой.

— Молишься? — спросил кто-то из красноармейцев.

— Морозно… Шапку поправил.

Вернувшись в хату, Паша застала свекровь на коленях перед иконой.

— Господи… Неужто за пеньку нашу теперь такая плата? Золото Дягеля под чужой лавкой лежит… Страшное время.

Паша села рядом.

— Никого нет… Только мы.

— А Господь?

 — Господь далеко…

На рассвете постучал Андрей:

— Отец ушёл в лес… Я за ним?

Паша посмотрела на него долгим взглядом:

— Решай сам…

Андрей ушёл к Матрене.

Паша закрыла дверь и вернулась к сынишке:

— Спи… Мама пока жива.

Над Ниновкой вставало морозное утро. Дым из труб поднимался прямо в небо — ни ветерка… Только вороны кружили над сельсоветом — над телами троих расстрелянных, что всё еще лежали на снегу.

          Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/16/1582