Глава 5. Смерть Боя

Человек который не стрелял


Глава 5. Смерть Боя

Бой умирал долго.

Он заболел ещё в октябре, вскоре после нашего прибытия. Сначала — лихорадка, которая трясла его каждые два-три дня, заливая лицо потом и превращая глаза в мутные стёкла. Потом — опухоль лимфатических узлов в паху, плотная, горячая, болезненная. Я вскрыл нарыв, выпустил гной, промыл рану карболовой кислотой, но лучше не становилось. Бой худел с каждым днём. Его кожа, прежде смуглая и гладкая, стала серой и сухой, как пепел. Он лежал на своей циновке, поджав ноги к животу, и почти не двигался.

Я делал всё, что мог. Морфий — чтобы облегчить боль. Хину — чтобы сбить жар. Но Бой не хотел принимать лекарства. Он отворачивал лицо, сжимал зубы и повторял одно и то же:

— Оним. Это оним.

Он верил, что болезнь наслали на него духи. Что мои белые порошки и горькие капли бессильны против колдовства.

В начале декабря к лихорадке и опухоли присоединилась новая напасть — воспаление брюшины. Живот Боя вздулся, стал твёрдым, как барабан. Он уже не мог лежать на боку — только на спине, с поджатыми коленями, и стонал. Этот стон не прекращался ни днём, ни ночью.

Бой умер ночью, тринадцатого декабря.

Я сидел у его постели, держал его за руку. Пульс становился всё слабее, дыхание — реже. Губы побелели, веки посинели. Потом всё кончилось. Стон, мучивший нас неделями, оборвался. Наступила тишина — оглушительная, звенящая, страшнее любого стона.

Я закрыл ему глаза. Посидел немного, глядя на его исхудавшее, умиротворённое лицо. И тут вспомнил.

Йена. Лекции профессора Гегенбаура. Его слова, сказанные с усмешкой: «Не обещайте того, чего не сможете исполнить, Миклуха». И мой ответ: «Я всегда исполняю обещания».

Я обещал ему привезти препарат гортани темнокожего человека. С языком. Со всей мускулатурой. Со всем, что можно сохранить в спирте.

У меня был спирт. У меня были инструменты. У меня была возможность сдержать слово.

Я достал анатомический набор и склянку. Ульсон, увидев это, попятился к двери.

— Что вы собираетесь делать?

— То, что обещал. Не мешай.

Он не ушёл. Он стоял в углу, прижимаясь спиной к бамбуковой стене, и смотрел, как я работаю. Его лицо было белее, чем у покойника. Когда я перерезал нерв и рука Боя дёрнулась, Ульсон вскрикнул и выронил свечу. Мы остались в полной темноте.

— Зажги, — сказал я спокойно. — Он мёртв. Это просто сокращение мышц.

Дрожащими руками он снова зажёг свечу. Я закончил работу, уложил препарат в склянку, плотно закрыл её и убрал в ящик.

И только тогда, взглянув на тело Боя, я осознал, что сделал.

На его горле зияла рана. Грубая, рваная, неоспоримая. Любой, кто увидит её, сразу поймёт: здесь резали. Резали мёртвого. Или, что ещё хуже, — живого.

Что подумают папуасы, если увидят это? Что белый человек убил своего слугу? Что он колдун, приносящий кровавые жертвы? Что он опасен и его нужно уничтожить?

Хоронить тело на земле было нельзя. Собаки или дикие свиньи разроют могилу, и тогда — конец. Сжечь? Дым и запах привлекут внимание. Оставить в хижине? Невозможно.

Оставалось только одно. Море.

— Ульсон, — сказал я. — Мы отнесём его в море.

Ульсон побледнел ещё больше.

— Но туземцы…

— Они не должны знать.

Я объяснил ему план. Мы завернём тело в мешки, положим внутрь камни, чтобы оно не всплыло, и отвезём на шлюпке подальше от берега. Там, в открытом море, опустим за борт. Всё должно быть сделано тихо, быстро, в полной темноте.

Мы завернули Боя в два больших мешка, перевязали верёвками, оставив отверстие для камней. В темноте, спотыкаясь о корни и лианы, понесли его вниз, к шлюпке. При спуске к морю Ульсон оступился и упал. Покойник скатился с него на песок. Я упал следом. Мы долго, чертыхаясь и ругаясь, искали мешок в кромешной тьме. Наконец нашли, дотащили до шлюпки, вложили камни.

Был отлив. Шлюпка сидела на мели. Мы вдвоём, напрягая все силы, стащили её в воду. И едва взялись за вёсла, как из-за мыса Габина показались огни.

Много огней.

Один, второй, третий… одиннадцать пирог с факелами приближались к нам. Я слышал голоса папуасов, их гортанные выкрики, плеск вёсел. Они возвращались с ночной рыбной ловли.

— Если они увидят мешок… — начал Ульсон.

— Я знаю. Греби.

Мы налегли на вёсла. Шлюпка не двигалась. Она снова села на мель — на этот раз на коралловый риф. Огни приближались. Я уже мог различить фигуры людей на пирогах, их копья, их остроги «юр».

Ульсон, бросив весло, схватился за ружьё.

— Успеем, — прошептал я, перерезая ножом запутавшийся якорный канат.

Шлюпка освободилась. Мы налегли на вёсла изо всех сил. Я направил её поперёк курса пирог, стараясь уйти в темноту, подальше от света факелов. Мы гребли молча, не дыша, молясь, чтобы нас не заметили.

Нас не заметили. Пироги прошли мимо, их огни растаяли вдали.

Мы отплыли на милю от берега и опустили мешок за борт. Он быстро пошёл ко дну, увлекаемый камнями. На секунду мне показалось, что я вижу в тёмной воде что-то светлое — может быть, лицо Боя. А может быть, просто блик луны.

— Акулы, — сказал Ульсон, когда мы возвращались. — Они съедят его.

— Может быть, — ответил я.

Когда мы добрались до Гарагасси, уже светало. Я сел на веранде и долго смотрел на море. На душе было пусто и тяжело. Я сделал то, что должен был сделать — и как учёный, и как человек, отвечающий за свою безопасность. Но лёгкость от этого не наступала.

Туй пришёл через час. Он, как всегда, появился бесшумно и сел на корточки у ступенек. Долго молчал, пережёвывая бетель и сплёвывая красную слюну на песок. Потом спросил:

— Бой ушёл?

Я кивнул.

— В Россию? — он показал на горизонт.

— В Россию.

Туй задумался. Потом посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и спросил:

— Маклай. Ты тоже уйдёшь?

— Придётся. На время.

— А потом?

— Потом вернусь.

Он смотрел на меня прищурившись, словно пытался разглядеть что-то, скрытое за словами.

— Вернёшься, — повторил он. — Хорошо.

Он ушёл, а я остался сидеть на веранде, глядя, как солнце поднимается над горами.

В тот день я понял, что этот берег уже не отпустит меня. Что я вернусь. Обязательно вернусь.